“Спроси их, что такое земля? Геологическое тело, ответят они. А Космос? Электромагнитная пустыня с крупинками звёзд, физический вакуум. Выходит, мы живём на мёртвом камне…?!” Илья подхватил слова Искреннего, но в русле своего возмущения: “Какая дикость! Даже в начале ХХ-го века земля была ещё живым существом, - для нивхов, по крайней мере. Она дышала, встряхивалась, как большой пёс. “Сахалин это зверь, - говорили они. - Его голова в верхней стороне, ноги - в нижней. Лес на нём - это всё равно, как его шерсть, а мы, люди, всё равно как вши в его шерсти. Бывает, он начинает шевелиться. Это, мы говорим, земля пошевелилась. В это время иногда слышен гул. Может быть, ему надоедает лежать, а может быть, потому что людей на Сахалине много стало. Всякую грязь на него льют. Поэтому он отряхивается, всё равно как собака”.
“Люди - насекомые на теле Паньгу!? Фи! Какая гадость!. Однако, живую землю нужно беречь, а мёртвую…, - разве что пнуть ногой и плюнуть, как на падаль. Земля-Собака - это более истинно, чем просто планетное тело, населённое биологическим видом Ноmо, эволюционировавшим из… чего? Или кого? Наверное, из ослов!”
Илья подошёл к зеркалу и сорвал с него дурацкое покрывало. Надо бы побриться. Провёл рукой по заросшей щеке. Неохота. Вечером, пожалуй. (Он не любил бриться.) Вспомнил знакомого армянина, который не брился, пока не закончился установленный траур. У него тоже умер отец. Илья усмехнулся, - лёгкая дань усопшему! Затем прошёл в залу, сел в кресло-качалку возле книжного шкафа и взял в руки книгу, которой наделил его Рустам: Манфред Людвиг фон Экте “Европейская Мокшадхарма”. Эта книга настроила его на углублённую саморефлексию.
Размышляя о себе, Илья внутренне согласился с тем, что длинный период полного внутреннего раскрепощения, непременного проявления всякого внутреннего импульса, снятия любого запрета, мешающего этому овнешвлению, закончился.
До сих пор его целью и результатом, оправдывавшим чреватое самовольством раскрепощение, была и стала полная открытость психических содержаний для сознания. Достижение такой цели требует устранения всякой саморепрессии. То есть всё психическое наполнение его, чтобы стать событием, феноменом, должно было априори оцениваться со знаком “плюс”. Чтобы преодолеть давление не только общепринятой морали, но и отрицательные градиенты отношений к нему его близких и не столь близких людей, а также собственное давление, исходящее от “Я”, предстательствующего за других, Илье пришлось приписать себе едва ли не божественное достоинство: объявить всякое своё проявление священным и оракульским, так что даже неприятная его (проявления) форма должна была пониматься лишь как маска юродивого, скрывающая за собой учительный смысл, или отсылающая к такому смыслу. В сущности, это был “дзенский” принцип изначальной непогрешимости: манифестация присущей всякому человеку природы Будды. Илья осуществлял этот принцип во весь подошедший теперь к концу период подготовки к Господству.
В течение этого периода не так трудно было Илье с людьми, которых он брал, что называется, “на ура”, как с самим собой. Лицам внешним невозможно было не покориться столь глубокой непосредственности, сообщавшей всякому его поступку, даже несколько обидному для них, очарование подлинной жизненности. Иное дело внутренние аффекты воли: здесь Илье подчас приходилось быть богоборцем, подобным Иакову, который обрел в результате своей борьбы атрибут Веельзевула - хромую ногу. Подобная же “хромая нога” появилась и в духовном облике Ильи. И вот он хотел хорошенько нащупать её и ампутировать: удалить из себя, как удел Противника в нём. Долго играл он в поддавки бесам, чтобы они перестали прятаться и маскироваться, и они теперь настолько осмелели, что незаметно стали хозяевами душевных полей, на которых Илья продолжал мнить хозяином себя.
Оказалось также, что духовный опыт Ильи односторонен и не совсем чист: замешан не только на богоискательстве, но и на богоборстве. Пафос правдоискательства и разоблачение лукавства мира теперь были увидены им как бунт против предопределённого человеку удела; как вера в якобы возможный честный порядок мира; как нежелание понести тяготу, неловко сбрасываемую ближним на его плечи…. Но, разве это нежелание нести чужую ношу не равно, по сути, тому же перепихиванию друг на друга нерешаемых проблем, которым он так возмущался?
Открытие лукавства человека и неподлинности мира оказалось только частью Истины. Вторую часть, заключающуюся в довольном принятии на свои плечи чужой немощи, Илье ещё только обещалось постичь.
