Тетрадь эта, исписанная мелким почерком Ильи, была довольно безобидна по содержанию: на её страницах Илья развернул всестороннюю критику Марксова учения. “Безобидность”, впрочем, понятие относительное и зависит от точки зрения на дело, поэтому, нужно признать, что поступили они весьма осмотрительно.
Рустам усердно копал сырую землю с вкраплениями угля ножом и руками, Илья подсвечивал ему фонариком. Стояла ночь, дом спал, и никто их не видел.
Помянутые “дурные вести” заключались в том, что их выдали, и они на крючке у политической полиции. “Вести” эти, конечно, не сорока на хвосте принесла. Скорее всего, офицеры пятого отдела организовали специальную утечку этой информации - наверное, с целью напугать и заставить одуматься неосмотрительных юнцов, “пока не поздно”. Однако, профилактические эти меры возымели эффект обратный желаемому: они нисколько не поколебали решимость Ильи следовать выбранной дорогой. Но были восприняты им как вызов противника, как один из давно предусмотренных ходов в смертельной игре. Инцидент, однако, послужил наукой: Илья осознал необходимость много большей осторожности, много более глубокой конспирации и недоверия людям, открыто высказывающим диссидентские взгляды. До недавнего времени Илья думал о них, как о героях, теперь понимал, что они - провокаторы и стукачи.
Повернуть назад, к прежней жизни, Илья уже ни за что бы не смог. И не только потому, что верил в свою правоту и давно решился пожертвовать собой за правду, но также потому, что он связал своё “Я” с начатым делом, и, в известной мере, поддался соблазну выхода из наметившегося тупика жизни. Столь же фантастическое, сколь идеальное, дело борьбы и революции, которому он посвятился, вернуло ему утраченный, было, смысл существования; привнесло новые ценности, взамен рухнувших в его глазах ценностей советского “истэблишмента”, и открыло перспективу, пусть недолгой (а кто в молодости планирует надолго?), но деятельной и славной жизни, полной напряжения и приключений, в которой так нуждается всякий молодой человек.
Со злополучным конвертом в руках Илья поднялся наверх, в свою мансарду. То была сушилка для белья, оборудованная под служебное жильё. Потолок был низок и наклонялся по направлению к прямоугольным окнам, которые не стояли, как в нормальных домах, а лежали на длинных сторонах, как амбразуры в доте. Под окнами тянулись толстые трубы отопления. В углу была раковина для умывания с краном холодной воды из жёлтой латуни. На этом удобства заканчивались. Летом здесь стояла невыносимая жара: термометр в иной день показывал сорок два градуса Цельсия, и обитатели этой “квартиры” на шестом этаже пятиэтажного дома лежали на полу “в чём мать родила”, обливаясь потом. Это описание, впрочем, может создать у читателя ложное мнение о бедственном якобы социальном положении Ильи.
Поэтому автор спешит заверить, что “квартире” этой позавидовали бы многие и многие жители славного нашего города и его округи, и получить её было совсем не просто.
Илья вошёл в дверь и остановился на пороге, озирая комнату с большим стеллажом, забитым книгами, у противной стены. Он любил смотреть с порога на этот стеллаж. Вдвоём с Рустамом они изготовили его из брусков и досок, найденных на чердаке. Он придавал комнате шарм, создавал культурный имидж. Нынче, однако, было не до любования. Который уж раз Илье казалось, что в комнате кто-то был, - рылся в книгах, бумагах… Всё как будто было на месте, и всё же чувствовалось что-то не то… Тайный обыск нисколько не удивил бы Илью. Евгения тоже не раз высказывала впечатление, что в квартире кто-то бывает в их отсутствие. Илья разуверял её. Он был еще далёк от мысли подозревать саму Евгению, хотя отношения супругов заметно поостыли.
Илья ещё раз огляделся, усмехнулся, скривив губы, и уселся за стол. Перед ним лежало Евангелие от Матфея, открытое на Нагорной проповеди. Из окон тянуло сернистым газом “литейни”: это коптил расположенный в соседнем квартале заводишко, ливший из чугуна батареи отопления. Под окнами, на карнизе, ворковали неуёмные голуби. Илья вздохнул, сморщил нос, и углубился в книгу.
Глава 12
Стань человеком в революции!
Этой ночью приснился Илье странный сон: “Григорий пришёл, как и условливались, в начале десятого. Обменявшись рукопожатием, - крепким со стороны Саши и вялым со стороны Григория, - друзья уселись на маленьком канапе, под выцветшей литографией с изображением редута Раевского в Бородинском сражении. Минуту молчали неловко. Майское солнце пробивалось сквозь ситцевую занавеску, отражалось в стоящем на печке, которая теперь уж не топилась, жёлтом самоваре. Саша взял с комода папиросы, протянул полувопросительно Григорию, но Григорий отрицательно мотнул кудлатой головой, пощипал тонкими пальцами бородку-эспаньолку, и, с некоторым усилием, разомкнул, наконец, уста:
- Ну, ты готов?
