Вечный Робинзон (СИ) полностью

Он и теперь жив, этот человек. И Илья носит его в себе. И человек этот глубоко отчуждён от людей, отгорожен страхом грешника, боящегося обнаружить себя, своё отпадение от Бо­га: боязнью того, что Иисус призовет его и обяжет к чему-то такому, чего он вовсе не склонен исполнить. Илье вспомнилась притча Достоевского о старухе и её редечке, за которую уцепились грешники, когда Иисус подни­мал её из преисподней. В этом же пороке душевного скряги каялся Кришне Арджуна, стоя на Курукшетре…

Илья поделился этой мыслью с Никитой. Тот сказал, что он бы изменил смысл. Ему вдруг ясно представилось, как это происходит, когда праведная душа выходит из объятий мира, и к ней прилепля­ются бесы, чтобы искушать её в пустыне…

Глава 23

Писатель

Последнее время Илья всё больше терял вкус к чтению. За какую бы книгу он ни брался, - иной раз с воодушевлением прежних дней, - через несколько страниц написанное уже ка­залось ему искусственным, фальшивым, неистинным. Во всяком случае, не отвечающим потребности его души, и это было главным. Хотелось настоящего, близкого сердцу слова, которое не приходилось бы транслировать, вносить поправ­ки на обстоятельства автора и издания, как-то подлаживать под себя. Но такого слова Илья не находил нигде. Даже Ио­анн Златоустый, хотя и восхищал Илью высотами благочес­тия и изощрённостью слога, представлялся ему до отвраще­ния мирским.

Как ни странно звучит, - хотя, быть может, это как раз и нормально, - но в качестве читателя Илья лучше всего чувствовал себя, когда перелистывал старые тетрадки со своими собственными записями. Запечатленные там мысли, воспри­нимавшиеся вчуже по прошествии лет, казались ему гораздо более одухотворёнными, чем многие тексты, почитаемые за Богодухновенные и особенно превозносимые современной модой на мистическую и экзотическую мудрость. Это воз­вращало его к мысли, скептически печальной, о том что ни одно истинное слово не может сохраниться в миру таким, каково оно было в живом изнесении: что в слове Бог-истина не пребывает долее, чем длится ситуация, вызвавшая это сло­во к жизни, а само слово не переживает произносившего его пророка. Мир всё искажает, подминает под себя, убивает дух и делает из истины безвредную для себя жвачку, которую может зато пережёвывать века.

Изо всей доступной Илье литературы, - исключая Еванге­лие, которое он не относил к литературе, - ему теперь более всего нравились сказки.

Ошельмованные веком рационализма и презираемые за их якобы лживость до такой степени, что само слово “сказка” стало синонимом врак, они привлекли Илью как раз тем, что, вопреки утвердившейся их репутации, Илья обнаружил в них истину жизни, в противовес самообольстительной иллюзор­ности высокомерного реализма.

Он полюбил сказки, как прекрасную принцессу в костюме золушки, чьей красоты не замечает огрубевший мишурный мир. Он увидел, что их “наивный” анимизм, наружно иска­жая видимые вещи, на деле лежит гораздо ближе к сути Жиз­ни, чем пресловутая “научная картина мира”.

Чтение собственных записок натолкнуло Илью на мысль, что наилучшей книглй для него была бы созданная им самим. Мысль эта неоднократно возвращалась к нему, и он возмечтал даже о написании романа или чего-нибудь в этом роде. Сказано - сделано! - как любят повторять практичные немцы. Русские тоже любят это повторять, вкладывая в пого­ворку смысл прямо противоположный. Если немец, говоря так, имеет в виду, что сказанное следует обязательно вопло­тить в жизнь, то русский верит в волшебство и понимает так, что раз сказано, то уже и сделалось само собой. Илья, однако же, как и многие его соотечественники (благодаря Петровским реформам и всему, что воспоследовало за ними) стал уже в достаточной степени немцем, чтобы и в самом деле сесть за стол, взять перо и бумагу и начать писать роман, но, в то же время остался русским, ибо взялся за дело безоснова­тельно и поспешно.

Он начертал вверху листа белой писчей бумаги нестан­дартного формата сакраментальное слово: “Глава Первая”, и призадумался. Он бы не отказался от бутерброда с сыром в этот момент, но сыру у него не было.

У главного героя, облик которого Илья приблизительно наметил, ещё не было имени, и Илья никак не мог подыскать подходящего. Наконец он решил обозначить его пока просто литерами Н.Н., как это было принято раньше в русской ли­тературе, и перешло к нам, вероятно, из литературы француз­ской.

Итак, Илья начал и написал следующее: “Сострадание к людям посылал Н.Н. Господь, но Ложный Вестник всякий раз перехватывал это послание и возбуждал в Н.Н. негодова­ние и ненависть к тем “злым и неправедным” людям, кото­рые были виною несчастий людей хороших. Последние были близко, и Н. их понимал: они были живые. Злые люди были далеко, и они были неживые - маски. Они не принимали в расчёт того, что лежало на душе у Н. и действовали по како­му-то отчуждённому от сути жизни порядку. Они совсем не желали дать людям то, в чём последние нуждались, а напро­тив, требовали от людей чего-то такого, чему Н. не находил никакого оправдания: что было ненужно, глупо и вредно…”