Перечитав написанное, Илья нашёл, что это слишком напоминает стиль Толстого, и застопорился. Он ведь начал писать под влиянием смутных воспоминаний и ассоциаций, которые были слишком неопределенны, слишком ещё принадлежали ему самому; тогда как для изложения их следовало отделить от себя, отторгнуть от сердца, и лишь тогда они могли бы лечь на бумагу. Не будучи в состоянии продолжать, Илья просто отдался потоку воспоминаний, откинувшись на спинку старинного венского стула. Воспоминания его перемешались с краткими размышлениями, подходящими к предмету, и с лёгкими стыдами, которые вызывали румянец на его обычно бледное лицо.
Он вспомнил Наташу. В тринадцать лет она была уже вполне развита физически и очень привлекательна, - не гармоничной красотой, а необыкновенным сочетанием зрелой женственности и юности, даже детскости. Дьявольский огонь горел в ней. Он сжёг её. В четырнадцать она стала проституткой, а в девятнадцать глаза её стали уже совершенно мутными от греха, наглыми и пустыми. При встрече она ещё пыталась делать заученные жеманные жесты, гримаски, которые раньше были привлекательны своей естественной грацией, но теперь они только пугали Илью своей механичностью. К этому времени она уже сменила нескольких мужей, которыми обзаводилась не столько из стремления к семейной жизни, к которой Бог её не предназначил, сколько из желания доказать себе и всем, что она не хуже других и может выйти замуж, если захочет: что она - не жертва соблазна, а человек, сделавший свободный и не худший выбор. Разумеется, браки эти кончались ничем, если не считать страданий обманутых мужей. Несчастные глупцы, пытавшиеся присвоить то, что принадлежало всему миру, раскаивались в своей опрометчивости. Для Наташи же браки эти были формой самопродажи. Те, кто в силу схваченности иллюзией, не будучи до конца откровенны с собой, не могли купить утоление своей страсти за деньги, платили своим именем и положением за призрачное обладание этой чертовкой. Но она нисколько не думала поступаться привольной своей жизнью в пользу их собственнического инстинкта.
В двадцать лет, когда её сверстницы ещё только робко вступали в жизнь, и многие из них не успели ещё утратить своей девственности, Наташа уже испытывала отвращение к мужчинам, переболела всеми интересными болезнями, имела за плечами год спец-ПТУ, и жила теперь в лесбийском браке с какой-то пожилой товаркой по ремеслу. Удивительно, как много успевает прожить юность за столь краткий срок!
Она была ужасной соблазнительницей! Илья хорошо помнил, как однажды она пришла домой к ним и прямо на глазах у Евгении взяла его руку и притиснула к своему животу: “вот, пощупай какой у меня животик”.
Господи! Сколько было в ней позы! Она была совсем ещё девчонкой. Дитя коммунальных трущоб, дитя старых воровских кварталов, она впитала ценности заплёванных тёмных подъездов и чердаков, и наивно гордилась тем статусом, который начала обретать в преступном мире, подобно тому, как нормальные подростки поначалу гордятся своими ученическими билетами.
“Вот, пощупай, какой у меня животик!” Этот животик означал многое, и, среди прочего, половую инициацию группой шпаны на пыльном чердаке, результатом которой явились три точки, выколотые на запястье и означавшие слово “блядь”. Об этой оргиастической реализации своей бравады Наташа рассказывала полупокаянно, полуцинично, храбрясь и борясь с чувством унижения, умалчивая о деталях, и со слезами, которые неволею навёртывались на глаза. Вопросы секса не были для неё табу, и, хотя ей стукнуло всего пятнадцать, она расспрашивала Илью о его интимных отношениях с Евгенией, как взрослая подруга, и Илья отвечал ей откровенно
Сказать, что Илья не испытывал влечения к Наташе, значило бы сильно соврать. И всё же, она была для него, прежде всего, человеком, ребёнком, душою живою, и это пересиливало страсти. Илья знал, что нельзя выпускать джинна из бутылки, что это было бы святотатством, - и он был прав в этом. Наташа любила его, и любила чисто. Он стоял для неё вне пределов той пьянящей грязи, в которую она окунулась, и принадлежал к миру света, с которым Наташа, - как она чувствовала это, - разлучилась навсегда. Поэтому, если бы он позволил себе откликнуться на игру беса в ней, это было бы для Наташи гораздо большим ударом, чем для него самого.
Наташа приоткрывала Илье окошко в мир, от которого он был далёк, но с которым постоянно соприкасался в жизни. Между ним и людьми “забарьерными” ощущалось какое-то тяготение. Видно Дьявол не спускал с него глаз, а через Дьявола и сам Господь. Илью удивляло многое из того, что он узнавал через неё, и как-то учило человечности. Его умиляла и немного смешила корпоративная мораль проституток, которой придерживалась Наташа. С каким негодованием рассказывала она о старичках, которые не покупают пожилых гетер, предпочитая подростков. “А ведь ей жить на что-то надо!” - восклицала Наташа, сочувствуя своей стареющей товарке. Будто бы мужчины, покупая товар, должны были держаться возрастного ценза!
