Когда приезжали золотари и опускали в яму уборной длинную гофрированную кишку, и кишка эта начинала подрагивать, как живая, под рокот мотора, люди зажимали носы. Никите же, эта необыкновенная вонь была не то, чтобы неприятна, но как-то по-особому интересна: необычное резкое ощущение. Он стоял рядом с цистерной “говновозки”, - как величали в просторечии золотарскую машину, - и наблюдал по указательному стеклу, как та наполняется. При этом ему казалось, что небрезгливые люди в брезентовых робах и рукавицах приезжают сюда не затем, чтобы откачать из ямы, а для того, чтобы наполнить цистерну “золотом”, и что, как только та наполнится, они тут же остановят насос, передвинут рычаг на устье, свернут шланг и уедут, так как цель их будет достигнута. Такова была магия указательного стекла, кстати, точно такого же, какие ставили на паровые котлы, - и самым важным во всей процедуре представлялось Никите то, чтобы плохо видный на грязном стекле колеблющийся уровень дошёл до верхней отметки.
Управлявшие этой прожорливой машиной “дядьки” казались ему существами необычными. Он немного завидовал им, как и всем другим людям неординарных и ярких профессий, как-то: пильщикам, лудильщикам, точильщикам, стекольщикам, старьёвщикам, возчикам, ну и, конечно же, шофёрам и солдатам. Так, к примеру, сын шофёра, Шурка Музилёв из соседнего двора был величиной недосягаемой по своей близости к автомобилю. Тем более что фигура его отца была окутана таинственностью и жутью, как окутан был жутью его окрашенный и окованный сталью автомобиль - “Чёрный Ворон”. Благодаря знакомству с Шуркой Никите довелось побывать во чреве этой зловещей птицы, и страх перед железными клетками с толстенными решётками и переговорной трубкой в бронированной стенке, вместе с сочувствием к тем, кого перевозили в этом железном ящике без окон, поселился в его сердце.
Тётя Нюра, между тем, уже промывала в корыте кабаньи кишки. Её круглолицая дочь Люда, которая, несмотря на веснушки, нравилась Никите своими зрелыми формами и толстой длинной косой, не помогала матери. Нюра что-то сказала ей, но та, своенравно вскинув голову, не отвечая, пошла в дом.
Никита оглядел двор. По его периметру шли сараи. Вдоль сараев тянулась утоптанная дорожка, мимо двух необхватных вязов, мимо дома Дадашевых, к деревянному ящику, полному опилок, из которого торчал кран питьевой воды. Невзирая на опилки, кран этот регулярно замерзал зимой, и тогда его отогревали кипятком. По круговой дорожке Никита ездил через раму на большом отцовском служебном велосипеде, когда отец приезжал на обед, и велосипед на время обеда отдавался в распоряжение Никиты. Нравы были тогда столь просты, что директор не только не стеснялся ездить по городу на велосипеде, прищепывая широкую послевоенную брючину обыкновенной бельевой прищепкой, но не боялся даже привязать сзади к велосипеду детский автомобиль на веревочке и буксировать его за собой по немногим асфальтированным улицам, отвозя сына в детский сад. Велосипед был немецкий, трофейный, окрашен в чёрное с жёлтым, с большой скобой ручного тормоза на руле и с алюминиевой буквой “М” на рулевой втулке.
Никите не всегда удавалось выруливать на узкой полоске возле вязов, и тогда он ступал ногой в липкую грязь. Никогда до конца не просыхавшая грязь занимала всю середину двора, так как все жильцы выливали туда помои и воду от стирки. Через неё были натянуты веревки, подпертые шестами, на которых висело синее бельё. Оно надувалось и качалось на ветру, и шесты медленно переваливались туда-сюда, туда-сюда.
