Первоначальное его одушевление и восхищение институтом довольно скоро сменились насмешкой и презрением. Никита увидел, что культура здесь не столь высока, как показалось вначале ему, провинциалу, ослепленному колоннами, фронтонами и портиками неоклассических зданий института. Грачи, которых Никита считал за воронов, казались ему символами царившей здесь мертвечины, - они густо облепляли деревья кампуса. Он и вообще привык к личной свободе, и тем более нуждался в ней теперь, когда образовывал сам себя; он не мог не вступить в войну с казарменным стилем института, который заимствовал свою внутреннюю дисциплину из заводских цехов и сталинских “шарашек”. И без того заметный, благодаря своему гению, Никита скоро прослыл на факультете скандалистом и анархистом. Постоянная борьба с деканатом за право свободного посещения занятий побуждала его к обоснованию своей позиции, и в долгих спорах с представляемым в уме противником Никита выработал своё кредо. Чтобы утвердить свою правоту - вполне в стиле вскормившей его культуры, - он взял в руки перо. Результатом явился фрондерский трактат, направленный против принятых в обществе стандартов образования и тех ценностей, на которых эти стандарты основывались. Опубликование трактата не предполагалось Ильей; максимум того, что он сделал, было перепечатка на машинке рукописного текста. Хотя могло быть и иначе, если бы общество, в котором жил Никита, не было столь институционально разреженным: не нашлось под боком никакого самодеятельного студенческого журнала или газетёнки, в редакцию которой Илья отнёс бы свою статью, и в которой у него несомненно явились бы приятели. Брать же в расчёт институтскую многотиражку, орган партбюро института под нарицательным именем “За Советскую Науку”, разумеется, нельзя было, в указанном смысле. Напротив, в ней была напечатана статья, в которой Никита порицался за его вольности и самонадеянность. Так что трактат получил существование лишь в некоей виртуальной публичности. Что же до публики реальной, то друзья Никиты читали трактат; читала также мать, которая на своей работе просила секретаршу перепечатать его. Несмотря на это, Никита ощущал себя Лютером. Сомнительно, однако, чтобы в нем действительно было что-либо от Лютера, исключая чисто внешнее подобие ситуации: и тут и там - церковь, захватившая всё общество; и тут и там - идеалы церкви против практики самой церкви… Тем не менее, что-то немецкое или итальянское(?) в трактате точно было: не современное, послевоенное, а довоенное, “будетлянское”, породившее, в том числе, Гитлера.
Трактат начинался словами: “Современный благоденствующий обыватель свято верит, что времени лучше нынешнего не было и не будет…”. Вполне в духе Маринетти и его последователей, братьев Бурлюков. В своей эскападе Никита поставил под сомнение не только систему образования в стране, но и вообще привязанность к преходящему, сиюминутному; выступил против поглощения человека техникой; превознёс классическое образование; в спектре наук особо выделил архитектуру… Не правда ли, похоже на Гитлера? Но о последнем Никита ничего не знал, кроме карикатурных шаржей Кукрыниксов.
Автор думает про себя: не отнести ли будетлянство Никиты к его личным особенностям? Можно было бы, будь он личностью. Но пока что он был только своенравным зеркалом, и поэтому скорее следует говорить об историческом отставании общества, сформировавшего его. Но, может быть, будетлянство и романтизм творца были только коконом, в котором вызрела бабочка иной эпохи? Ведь наряду с этим у Никиты отмечалась сильная тяга к основательному классическому образованию… И разве его антииндустриальный пафос, столь противный городу-фабрике, не явился одним из ростков новейшего консерватизма и реставрации?
К “благоденствующим обывателям” Никита относил и себя прошлого, любившего мир из нарциссового обожания себя, живущего в этом мире. Эта подростковая любовь к себе всегда наполняла пустой стакан скепсиса, так что общественные язвы не могли нарушить радостной целости существования. Так было раньше, но теперь между ним и обществом наметилась трещина, - казавшаяся пока что неглубокой и вполне переходимой. Что таила она в себе для будущего Никиты, он не мог представить; а если бы представил, то, пожалуй, испугался бы.
