Илья не стал объясняться. Довольно было и того, что он, снисходя к “мещанскому” кругозору своих бывших современников и сопутчиков, и одновременно защищая себя от их глупости, скрыл своё настоящее положение дворника. Хотя, может быть, и напрасно он скрыл: может быть, такая явная несообразность и заставила бы Ирину призадуматься… Но тогда пришлось бы объясняться, говорить о политике… Этого Илья не хотел. Да и едва ли можно было надеяться на то, что оппозиция к такой “прекрасной советской жизни”, о которой она рассказывала взахлёб, могла бы встретить у неё понимание. Илья повел себя, как реалист, хотя и трудно было ему, при его гордости, принимать полупрезрительное сожаление от недалёкой женщины, которая никогда ни в каком отношении не могла с ним равняться. Но в городе о нём и так ходили самые невероятные слухи, распускаемые, как он подозревал, родителями одного из его учеников, мстивших ему за “сбитого с пути” сына.
Илья не хотел умножать этих слухов, жалея своих родителей, которые теряли в достоинстве из-за него.
Поэтому Илья промолчал в ответ на бестактную реплику Ирины по поводу её обманутых ожиданий, но про себя подумал: “как была ты дурой, так ею и осталась, - дальше “главного” твоя фантазия не идёт”.
Илья давно уже заметил для себя, что молодые люди, остающиеся в “родных пенатах”, не выехавшие на учёбу или работу в “большой мир”, сохраняют провинциальную ограниченность и, как правило, потеряны для Духа, и здесь им не могут помочь даже круизы по Европе. Они не привозят оттуда ничего, кроме обычной “гебистской дезы”: замшелых анекдотов о том, что самые лучшие товары за границей - это наш советский экспорт(!). В самом деле, -что ещё можно купить в “Берёзке”!?
Молчание Ильи, однако, не остановило Ирину, и она высказала следующую глубокомысленную сентенцию: “да, видно, и в самом деле, кто в детстве выделяется, тот впоследствии оказывается неудачником; и наоборот, кто в детстве был незаметен, потом процветает…” “О времена, о нравы!” мог бы воскликнуть тут Илья, если бы обрадован был, в свое время, классическим воспитанием. Но он, как мы знаем, таковым обрадован не был. Напротив, он блеснул провинциальным “тактом”: купив Ирине цветов, но не удержался, чтобы не заметить, по жлобски, что в Ростове цветы дешевле…
Жизнь впроголодь, на зарплату дворника, развила в нём скаредность. Впрочем, скаредность эта распространяла свое действие только на отношения с “миром”, нормы взаимной любезности в котором всегда превышали возможности Ильи: его жизненный стандарт был на порядок ниже общепринятого, и шапка кавалера, как и ходока, была тяжела для него. В том же, что касалось жертвований своему Богу, Илья отнюдь не был скаредом, но с готовностью отдавал всё, что требовалось, - и это было легко ему, так как однажды он уже отдал Богу всё, и теперь жил из милости Его, пользуясь тем, что Он ему оставил, - включая и самую жизнь, - и помня о том, что всё это принадлежит Богу, и поэтому должно быть отдаваемо беспрекословно.
Таким образом, Илья давно умер для мира, и функционировал в нем лишь минимально, отдавая своё существование на усмотрение Бога, и лишь постольку живя, поскольку Богу было угодно сохранить ему жизнь, из Промыслов о сынах Своих. Однако для внешних он, по видимости, всё ещё жил. И хотя жизнь его была во многом непонятна им, они всё же как-то включали Илью в свои миропредставления, особенно когда Илья помогал им в этом, привирая о себе. Так было и на этот раз: в табели о рангах одноклассницы Ирины Илья попал в графу неудачников. И, наверное, совершенно справедливо. Разве в те времена, когда они ещё шли по жизни бок о бок, Илья не мечтал о блестящем положении в обществе? И разве не сознавал свои дарования именно как обещания такого положения? Так и было. Мирской карьеры он не сделал, хотя и мечтал о ней. Значит - неудачник! Можно было, конечно, утешаться мыслью, что “не сделал” не потому, что не сумел, но потому что не захотел, отказался… Однако, это было бы неправдой или полуправдой, так как на деле Илья был не полностью волен в своих отказах. Тайная богоизбранность делала его странным в глазах мира, и по этой “странности” мир сам отбраковывал Илью, не допуская его в тесные социальные лифты, в которых только и делаются реальные карьеры. Ощущая свою странность, как неполноценность, Илья компенсировал её гипер-притязаниями; и, в силу этих притязаний высокомерно отказывался всходить на длинные и извивистые лестницы, подножия которых ему всё же время от времени открывались.
