«Вечный сон» – психологический роман, действие которого разворачивается сразу в нескольких временных пластах. Линия главного героя – Анатолия Бодрина (27 лет, представитель «потерянного поколения» в мегаполисе) является центральной. Однако, не всё так просто. В сознании Бодрина, благодаря его особому восприятию мира, разворачиваются жизни совершенно разных людей: начиная от младенца и девочки из российского детского дома и заканчивая школьной учительницей, детективом Лос-Анджелеса или человека будущего. Основной лейтмотив романа: слабость и сила общества в его противостоянии с личностью. Конфликт же человека и толпы себя изжил; а вот попытка несовершенной личности пробудить от вечного сна общество – нет. Роман написан в модернистском стиле, с использованием интертекста, отсылок и аллюзий на мифы, исторические события и литературу. Главный герой – Анатолий Бодрин, одновременно принимает архетип и Одиссея, и Телемаха, жаждущего вернуться на малую родину для встречи с Отцом и ненавидящего его и пенаты всем сердцем. Психологические переживания главного героя перемешиваются с личностями и судьбами других персонажей, которые представлены пародиями на популярные жанры (детектив, женский роман, роман-дневник и так далее). Бодрин переживает чужие жизни через своё я, осваивая и делясь через мысль истинным постмодернистским опытом. Содержит нецензурную брань.
I.
Ещё один день. Его можно назвать трудным. Любой день имеет право носить такой лозунг, особенно если ты уже пятый год работаешь в полиции Лос-Анджелеса в самом лучшем отделе на свете – отделе трафика. Здесь каждый день сложен по-своему: начиная от попытки найти в себе желание встать с утра, чтобы увидеть всё то, что ты видел пять лет, и заканчивая возможностью вечером уснуть на своей кровати, не промахнувшись мимо неё от угара выпитого виски. За пять лет я так и не смог привыкнуть к расплющенным под грузом металла лицам, оторванным конечностям и превращённым в фарш телам. «Цена прогресса», – сказал бы мой знакомый университетский профессор, если бы я сношался с подобным контингентом. «Полная срань», – повторяю я себе под нос каждый день, видя подобные картины. А ведь все эти ошмётки когда-то носили гордое имя человека. Действительно, звучит гордо до тех пор, пока тебя не хоронят в закрытом гробу, по причине того, что ты не смог справиться с сотней лошадиных сил под капотом. Проработаю ещё двадцать лет в отделе трафика – всё равно не привыкну. Наверное, поэтому и пью. Хотя, будь жива моя дорогая матушка, она бы просто сказала, что я – алкоголик. Алкоголику не нужны причины для выпивки. Всё-таки осторожность – это не вежливые советы, а единственный способ сохранить себе жизнь. Тупость, непроглядная человеческая тупость. Упокой, Господь, их души.
Хлестанул дождь. Чёртово непостоянство погоды! А у меня, как назло, виски подходит к концу, а стейк почти переварен. Что, детектив Боровски, ещё по одной? Чувствую себя оправданным, когда поводом для очередной порции выпивки, служат независящие от меня вещи, вроде дождя. Я не хочу замочить свой костюм и шляпу за пятнадцать долларов. Впрочем, виски тут такой, что сомнение не вызывает только лёд в стакане.
Ещё один день, детектив Боровски, а сколько таких впереди? Сколько бы ни было, всё их содержание и количество полностью заслужены. Когда мои дед с бабкой, семья достопочтимых шляхтичей, бежали из-под гнёта России в поисках свободы, они вовсе не предполагали, что их сын, а впоследствии и внук, будут копами. Чужая, глухая, голая страна… белая, как пустая страница. Вот он, живительный глоток свободы! Чёрт возьми, я не знаю ни одного польского слова, да и мой отец, когда получал пулю от ребят Малыша Гарри, вряд ли матерился или молился на польском. Америка умеет вырвать тебя с корнем и перемолоть, как комбайн. Был ты свежим и вкусным овощем со своим названием, свойствами и полезностью, но через мгновение болтаешься вместе со всеми в банке супа Кэмпбелл, которую закрывает плотная жестяная крышка, под названием: «Американская Мечта». Что у меня осталось от предков? Имя Христоф Боровски, да родная католическая церковь. В общем, ничего стоящего. Нация… скопление голодных, беззубых, чумазых и с идиотскими лицами людей, поднявших на штыки своих грязных ногтей якобы возвышенную идею. Все нации такие и нет ничего в них великого. У меня в квартире хотя бы есть водопровод и электричество.
Мне принесли мой виски. Дождь усилился. Мрачное зрелище. Весь бульвар Сансет, не смотря на своё название, превратился в одно блестящее марево, скрывая за собой пороки. Здесь, в Лос-Анджелесе, даже дождь какой-то лицемерный: он не в состоянии смыть грязь и пыль, лишь всё изрядно намочив, уходит восвояси. Тусклый свет фонарей недовольно отражается на сером асфальте. Часы неумолимо показывают полночь, а я почти мертвецки пьян. Завтра рано вставать, очередная сверхурочная работа. Но с другой стороны, выходные нужны только тем, у кого есть семья. Мне безделье опасно – слишком мрачные мысли приходят на ум.
Я расплатился по счёту, надел шляпу и был готов нырнуть в льющийся поток. До машины добрых тридцать футов, но ждать милость небес – не моё жизненное кредо. Я ничего не жду, и тем более, ничего не хочу. Ненавижу сырость. С другой стороны, этот город никогда не спрашивал, что я люблю, а что нет. Он, как надменная голливудская актрисулька, снизошедшая до простого смертного, может тебе позволить купить выпить, но больше ни-ни. А что делать? Всё будет так, как захочет она.
Я быстрым шагом рванул к своему бежевому Форду. Да, Христоф, сейчас будет сыро.
