Уныло размазывая ложкой по тарелке липкую белую массу, гордо именовавшуюся овсянкой, я с завистью посматривала на толстушку, уминавшую за обе щеки свой неизменный оливье. Мой добрый дед пытался как-то скрасить мою нелегкую жизнь – даже выдал мне немного соли, чтобы каша приобрела хоть какой-то вкус. Увы, ничего путного из этого не вышло – я вспомнила знаменитый детский рассказ Драгунского, где мальчик, ненавидевший манную кашу, добавлял в нее все, что было под рукой, а в конце концов не выдержал и выкинул ее в окно. Я себе напоминала сейчас несчастного Дениску. Читать в детстве о его приключениях было смешно, но мне было совсем не до шуток. Наверно, если Мельников про меня забудет и не выручит провиантом, я с голодухи съем все, включая и отвратительную больничную еду. Но доводить до этого себя не хотелось, ради великой цели я, конечно, пойду на любые жертвы, но кто бы только знал, как хочется поесть по-человечески! Что угодно готова отдать за кусок жареной курицы или порцию яичницы с беконом!
Потерпев полное фиаско с абсолютно несъедобной кашей, я сдалась и отставила практически полную тарелку. И как только мой дед умудряется есть то, чем нас травят? Совершенно не жалуется, спокойно и флегматично поглощает все подряд, как будто всю жизнь питался подобной гадостью. Может, правда привык за время своего пребывания в больнице?
Успокоило меня то, что другие пациенты, похоже, не обладали такой неприхотливостью в еде. Но у них-то были собственные пакеты с нормальными продуктами, а я сплоховала. Вот и расплачивалась за собственную глупость, благо хлеб в больнице был более-менее съедобный. Я выпросила у поварихи два куска – на большее не решилась, хотя готова была слопать целую буханку. И с трудом удержалась от того, чтобы не накинуться на хлеб, как голодающая неделю дикарка, а продемонстрировать хоть каплю приличного поведения.
После ужина таблетки не давали – до девяти вечера, как известил меня чудо-дед, у больных было свободное время. И – надо же, какая приятная неожиданность! – в качестве развлечения разрешалось смотреть телевизор. Дома, то есть в реальном мире, у меня имелся только компьютер, а телевидение я принципиально игнорировала. Но сейчас обрадовалась возможности отвлечься от созерцания унылой больничной жизни и была согласна смотреть любые передачи, даже самые глупые и неинтересные.
Вот только и здесь меня поджидало разочарование. Почему-то каждый из пациентов считал своим долгом переключить канал, не дожидаясь окончания программы. Получалась какая-то сборная солянка из разных телесюжетов: только я вникала в суть какого-то фильма, как его сменяли новости, не успевала я понять, о чем идет речь, как кто-нибудь опять переключал канал на юмористическую передачу. В сердцах я предложила деду сыграть в «дурака», и тот конечно же согласился. Играли мы молча – как назло, напротив нас уселась дородная санитарка, а беседовать в ее присутствии мне не хотелось. Единственное, что мне удалось выяснить за этот вечер, так это то, что толстушка с оливье все-таки курит – пару раз она проходила с пачкой сигарет в туалет, но я игру не прерывала. Решила оставить допрос полной пациентки на завтра, надеюсь, ее неожиданно не выпишут.
В девять вечера всем раздавали таблетки. Я встала в очередь, пропустив всех больных вперед, в том числе и своих неадекватных соседок. Вера Ивановна называла фамилии пациентов, после чего высыпала им в ладонь разноцветные пилюли и внимательно следила, чтобы каждый на ее глазах проглотил лекарство. Я выяснила, что одну из моих «сокамерниц» зовут Наталья Степанова, имени второй не назвали – только фамилию, Смирнова. Надо будет записать в книжку, на всякий случай. На память я не жалуюсь, но нужные вещи привыкла записывать, для надежности. Будем считать, что на сегодня я сделала практически все, что запланировала, для первого дня вполне неплохо.
На сей раз мне досталась розовая таблетка. Я повторила свой трюк, и он, как и днем, прошел успешно. Вера Ивановна, видимо, решила, что я поняла здешние порядки и нарушать их не собираюсь. Я вела себя подчеркнуто вежливо и опять спросила разрешения покурить – на сон грядущий. Карга милостиво разрешила мне выйти в уборную, где я избавилась от пилюли со всеми предосторожностями.
Ночью я сильно пожалела, что выплюнула снотворное в туалет. Как я ни старалась, а заснуть не могла – ворочалась с бока на бок, в голову лезли самые разные мысли, идеи, соображения. У меня такое бывает – когда дело заходит в тупик или я сталкиваюсь с ситуацией, которая развивается не так, как мне хотелось бы. Для подобных случаев я держу дома успокоительные. К алкоголю принципиально не прибегаю, пью я крайне редко, и то выбираю только качественное, вкусное вино, по праздникам. Хотя, может, и хорошо, что таблетку не выпила – кто знает, чем они тут нас пичкают.
