В 1921 году Фанос Терлемезян посетил Комитаса в Париже. Врачи предупредили Терлемезина, что говорить с Комитасом надо о темах, которые его не тревожат. И еще лечащий врач попросил художника по возможности запомнить всю беседу.
Комитас лежал на тахте. Он сразу узнал Терлемезяна н вскочил с места. Спустя шесть лет после разлуки друзья увиделись. Они обнялись. Комитас похудел. Оглядев Терлемезяна с головы до ног, он потрепал его ласково по щеке и сказал:
Дай я тебя побью, дай я тебя побью.
Потом он принес имеющийся в комнате единственный стул и попросил Фаноса сесть. Они долго молча смотрели друг другу в глаза. Нарушил молчание Терлемезян.
Комитас джан,— сказал он,— знаю я, ты разочаровался в людях, ты прав, я тоже скорблю о них, но нельзя же заживо хоронить себя. Мы все с нетерпением ждем тебя.
В ожидании ответа он пристально смотрел на Комитаса. А тот, неизвестно—искал ответа или не мог собратьсяс мыслями. Чтобы вновь овладеть его вниманием, Фанос начал рассказывать ему о Босфоре, о Мраморном море, о его родном городе Кутине. Вспомнил о том, как поднимались на Арагац, как вместе были в Чораванке, в гостях у вождя местных курдов. Видя, что Комитас не проявляет интереса, он предложил ему поехать на Севан.
Что мне там делать?
Отказался Комитас и выйти в сад погулять. Потом они заговорили о жизни и смерти.
Смерти не существует, — сказал Комитас, но тут же, открыв дверь комнаты, добавил:— Если сие не есть могила, так что же?
И вновь надолго замолчал. Чтобы не тревожить Комитаса, Фанос встал.
Не буду докучать тебе, Комитас джан, я пойду.
Коли пришел, так оставайся. Куда же ты уходишь? — оказал больной, насильно усаживая его.
Фанос начал ему рассказывать об одном общем их знакомом, который приехал в Париж, чтобы учиться на актера.
Нет, ненужное это искусство. Агафангел говорит — свиньи, барахтаясь в луже, думают, что принимают ванну.
Комитас джан, знаешь, что в Париж приехали учиться твои ученики — Мигран Тумаджян, Айк Семерджян, Вардан Саргсян и Барсег Кананян.
Молодцы, это было мое требование, молодцы они. Скажи, Фанос джан, живут ли мои песни?
Да, и в них—твое бессмертие.
Пусть вечно живет мой народ, в его памяти я всегда буду жить.
Глаза Комитаса засверкали, губы задрожали ... Фаносу показалось, что он собирается запеть.
Поешь?— спросил Фанос.
Да.
Спой для меня что-нибудь.
Сейчас я спою очень тихо и только для себя.
Потом быстро подошел к Фаносу и, взяв его за руку, потащил к двери.
Там есть огромная пропасть, я боюсь в нее упасть.
Он отпустил руку Фаноса и, подойдя к двери, уткнулся в стекло лбом и долго так стоял. На вопросы Фаноса он больше не отвечал. Художник встал, чтобы уйти.
До свидания, Комитас, родной. Я еще приду.
Оставьте меня в покое, — сердито сказал Комитас, — у меня есть свои дела. Вернувшись, ты меня здесь не найдешь, я странник.
Да, ты вечный странник,— пробормотал его друг, и чувствуя тяжесть в ногах, с трудом пошел к выходу.
Чем дальше, тем все меньше ощущал Комитас свою связь с внешним миром, все реже узнавал своих знакомых, забывал их имена; он постепенно забывал прошлое. Посетившего его Арменака Шахмурадяна он узнал только тогда, когда Арменак спел песню «Армения, страна обетованная», которую Комитас очень любил в его исполнении — тогда он смог только выговорить: «мой Арменак». Маргариту Бабаян он попросил остаться, ухаживать за ним и вылечить его, но в следующую же минуту ее не узнал. «Серенаду» Шуберта, которую он так проникновенно исполнял, теперь не хотел и слушать.
Двадцать лет его болезнь боролась со спартански закаленным телом, которое до этого не знало больничной койки.
Комитас доживал последние дни. Ему было шестьдесят шесть лет, из которых он в сознании прожил сорок шесть. Глаза его запали, выдались скулы, тонкая и прозрачная кожа на лице напоминала пергамент. Силы покидали его, сознание иногда прояснялось, хотя говорить он не мог.
В ушах звенела мелодия родной ему песни. Он видел луг, освещенный лучами яркого солнца, и горное озеро, на берегу которого две женщины прямо на траве накрывают стол, детей, собирающих цветы... Двое невдалеке склонились над холстами, а один, взобравшись на вершину скалы, поет:
Армения, страна обетованная,
Ты колыбель рода людского,
Ты исконная моя родина,
Армения, Армения, Армения!
Песня раскачивает головки цветов. Поющий вскидывает руки и послушно замирают головы. Сотни глаз обращены на дирижера. Перед тем, как взмахнуть палочкой, он спрашивает:
Многие из моего хора пали на пути к вершине. Сколько вас осталось?
Нас триста человек, — отвечала группа.
Мало!
Три тысячи!
Мало!
Три миллиона!
Мало!
Пять миллионов!
Все до единого здесь? Никого не осталось?
Грандиозный хор выстроился на Араратской равнине полукругом, а сам он остался стоять на вершине. Отсюда, с вершины хорошо виден всеармянский хор, и голос дирижера, перекрывая огромное расстояние, доходил до всех.
Я вам детально объяснил песню «Сипанские храбрецы». Вздох. Все вместе. С богом!
