– Да что ты, какая я хорошая, – смутилась Марья Фирсовна. – Просто – баба. Вот Герасим у меня хороший, говорю. Ну, а об том, первом, и думать забыла.
Было уже совсем светло, по улице шли люди, с удивлением поглядывая на двух немолодых уже женщин, сидящих за оградкой на скамеечке возле стены. Анна, задумавшись, смотрела куда-то в одну точку.
– Тебе, Марья, в одном повезло: тот, первый, сразу объявился, что он никудышный. Ты молодая была, бездетная. А я вот как? И вообще... к чему ты все это мне рассказала? Растравить захотела?!
Последние слова Анна выкрикнула вдруг враждебно, лицо ее зло задергалось, сделалось некрасивым.
– Ну, ну... – успокаивающе произнесла Марья Фирсовна. – Не надо так... Что толку-то? Я рассказала вот, а ты прости. Я и сама не знаю зачем... Но и так жить тебе – что толку? Вот, опять слезы. Как их много у нас, у баб! Вытри.
Анна послушно вытерла пальцами красные щеки.
– Что же мне, в самом деле, расходиться с ним?
– Кто тебе может посоветовать? Сама думай, Аннушка, как лучше. Сегодня, слышала, всю ночь Семен ворочался, не спал. Видел, какая ты с гостей прибежала, вот и не спал. Те, младшие, Андрей с Димкой, еще ничего не понимают, а этот мужик уж, все примечает. Тоже ведь думать надо, каково и детям, во что вырастут, глядя на такую вашу жизнь. И опять же – каково им будет, если разойдетесь? Тут все надо обдумать на сто рядов, прежде чем решиться, когда детям больше пользы будет. Мать на то и мать, чтоб о детях прежде всего заботиться.
– Да на себя-то мне уж теперь и наплевать.
– Совсем-то плевать тоже погодить надо. Еще не старуха, еще и счастье может отыскать тебя. Родить еще можешь.
Анна медленно подняла глаза, долго и внимательно глядела на Марью Фирсовну, хотела сказать: «Не понимаю я тебя, Марья. Чего ж ты все-таки мне советуешь?» Но спросила о другом:
– Неужели... может отыскать?
– Жизнь – она неожиданная.
– Нет, не отыщет...
– Ну, зачем так зазря говорить? Хороших людей тоже много на земле.
– Не-ет, – мотнула головой Анна. – Может, и много, да только не найдут они меня. И... не имею, видно, права я на это.
– Это почто же?
– Жизнь моя перепутанная. Вся изломанная. Я ведь дочь кулака... А брат мой родной – вор, бандит настоящий, всю жизнь по тюрьмам провел. Недавно тут объявился... Слышала ведь, поди, разговоры про Макара Кафтанова, которого милиция недавно забрала?
Марья Фирсовна приподняла голову. В глазах ее, окаймленных неглубокими морщинками, дрогнул, встрепенулся тот самый таинственный огонек и опять стал гореть ровно.
– Моя девичья-то фамилия Кафтанова. Но я партизанила в гражданскую войну вместе с Федором... А потом... потом...
Снова из воспаленных глаз Анны хлынули слезы. Она прислонилась к плечу Марьи Фирсовны и, чувствуя, что та не отстраняется, испытывая благодарность к ней, бессвязно заговорила сквозь рыдания:
– Если бы ты знала, как мне было слушать твой рассказ об Герасиме! И у меня, может, был такой же, как твой Герасим... Был, да мимо прошел... Потому что сама его оттолкнула. А он тоже прощал, что меня бабой до поры сделали. Не Федор сделал... другой. Об нем... об этом я никому не могу сказать, никому. Господи, почему я не удавилась тогда?! Никакой бы муки сейчас не испытывала.
– Тихо, тихо, Анна... Чего ты, ей-богу! Люди вон глядят, пойдем отсюда, – вставая, проговорила Марья Фирсовна. – Не можешь – и не надо рассказывать. У человека бывает такое, что должно с ним в могилу уйти. Это бывает... Ну, вставай.
Анна тяжело поднялась, концом платка вытерла глаза и губы.
– Прости меня, Марья, расквасилась я, – сказала она неожиданно сухим и спокойным голосом. – Мне жить тяжко не от Федора только. А от всего. И что я дочь кулака, и что брат у меня такой... – Она взяла ведро с водой, пошла, но у дверей остановилась и проговорила: – А об этом, который мне прощал все, который на Герасима твоего похож, я могу тебе сказать. Иван это, его, Федора, брат...
– Иван?! Этот, что из тюрьмы пришел?! – изумленно воскликнула Марья Фирсовна.
– Он, – подтвердила Анна, смахивая со щек последние слезинки. – Только ты не думай, что он на брата моего Макара похож. Он на Герасима твоего похож. Да только поздно это поняла я. Оттого-то, может, и судьба у него такая горемычная.
До полевого стана Федор добрался, наверное, часам к двенадцати дня, потому что на элеваторе долго не было попутных машин. Голодный и оттого еще более сердитый, он издали оглядел неподвижно и тоскливо стоявший посреди пустынного поля свой комбайн, черневший возле него трактор Кирьяна Инютина и ударом ноги распахнул дверь полевого вагончика.
– Дрыхнете?! – загремел он, входя, со злости пнул какое-то ведерко, запутавшееся в ногах. – А ну, вставайте, мигом чтоб! Кирьян, где ты? И пожрать чего мне, живо!
И тут только заметил, что нары, на которых спали обычно Кирьян и копнильщики, пусты.
– Эт-то еще что за номер? Эй, кто тут есть?
