Все это Савельев схватил глазом и понял умом в одну секунду. Еще он заметил в ту же секунду, что его появление испугало Анфису: она чуть отшатнулась к стене, быстро поглядела направо и налево, будто выбирая, куда ей метнуться, исчезнуть. Но исчезнуть было невозможно, брови ее переломились, щеки побледнели. А сам Кирьян только перестал чертить ложкой по столу.
– Та-ак... – выдохнул Федор, стоя в дверях, шумно дыша.
Инютин бросил на стол ложку.
– Рано ты, Федор, пришел-то. Ведь я еще спать не лег.
– Кирьян?! – воскликнула Анфиса умоляюще и рухнула на колени перед мужем, уткнув голову ему в колени. Плакала она или нет, было не слышно, но, видимо, плакала, потому что плечи и спина ее колыхались. Длинные волосы Анфисы рассыпались, закрыли голые ноги Кирьяна. Он положил руку на плечо жены, чуть погладил ее.
– Будет. Встань. Не надо.
Все это – и поведение Анфисы, и жесты Кирьяна, и его слова, и нежность в голосе – было необычным и даже пугало Федора.
Анфиса поднялась, стала прибирать волосы, чуть отвернувшись и от Федора и от мужа.
– Ты что делаешь, а? – хрипло заговорил Федор. – Ты почему это... трактор оставил?! А ежели снег завтра? Ты не понимаешь, что ли, что война... военное время? Объясняй.
– Долгое вышло бы объяснение мне с тобой, – сказал не торопясь Кирьян, – да и не суметь мне. Слов не найти. А теперь – уходи отсюдова.
– Работать со мной не хочешь – не надо. Поищи другого комбайнера, с ним, может, больше заработаешь. Но два-три дня мог бы потерпеть. А там, на другое лето, и ищи. А за самовольный уход с работы спросим!
– Спросишь? А может, у тебя спросило затупилось?
– Постой, постой... – Федор поводил в воздухе усами. – Мне бы догадаться сразу, что ты в военкомат опять лыжи наладил... Ну, сняли с тебя броню? В добровольцы записали?
– Хотели, да бумаги не нашлось. Покудова погодить велели.
Федор насмешливо вздернул губой.
– Доброволец – смехота одна... Ну а пока бумаги ищут, дожинать нам ту полоску надо. На заре стукну тебе в окошко, чтоб готов был. К утру на стане надо быть. А счас прикорну пойду, со вчерашнего вечера не спамши.
– К утру-то еще много может чего произойти, – как-то загадочно и туманно ответил Кирьян и, тоже усмехнувшись, прибавил: – Стучи, если хочешь. Сейчас, говорю, рано пришел, а на заре будет в самый раз. Анфиса тебе откроет.
И, видя, что Анфиса поспешно обернулась, хотела что-то сказать, прихлопнул ладонью по столу:
– Ну!
Федор пытался сообразить, о чем говорит Кирьян, но не мог.
В избу, толкнув Савельева плечом, влетела Вера.
– Нету на вокзале его, все закоулки обшарили. Успел, должно, с каким-нибудь поездом уехать, – быстро проговорила она, разматывая платок. Потом прижала ладони к разгоревшимся на свежем воздухе щекам и замолчала.
– Что за переполох такой? – уже взявшись за дверную скобку, спросил из любопытства Федор. – Кто куда уехал?
– Да вы не знаете, что ли? – всплеснула руками Вера. – Андрейка же ваш на фронт убежал!
– Кто? – Федор даже шагнул к Вере. – Чего мелешь? Как убежал?
И, не дожидаясь ответа, ринулся за дверь.
Некоторое время в избе Инютиных стояла тишина. Потом Анфиса загремела заслонкой, стала собирать на стол.
Ужинали тоже молча.
– Колька где? – спросил у Веры отец.
– Там еще, на станции, шарится. И Димка ихний, и Семен. Может, говорят, притаился все же где. Там ведь заводских грузов горы навалены.
Еще через некоторое время Кирьян опять спросил у дочери:
– Так ты что, окончательно, что ли, за Алейникова этого замуж решилась?
Вера пролила на стол суп из ложки, но больше ничем не выдала своего состояния.
– Там видно будет, – глядя в тарелку, ответила она.
Анфиса поглядела на дочь, но ничего не сказала.
– А Семка Савельев? Побоку, что ли?
– Ты чудной, право... Я сказала – там видно будет.
– Значит, ничего не решено у вас с Яковом?
– А что может быть решено? Он в райком только заходит да молчком глядит на меня.
– Врешь. Мать говорила, провожает он тебя часто с работы.
– Где часто? Раза два всего и было. Идет – молчит, доведет до крылечка – молчит. На прощанье промямлит: «До свидания» – и скорей прочь.
– Ну а Семка знает?
– Колька ему изложил все.
– И что он?
– А ничего. Молчит. А с глазу на глаз с ним давно не виделись. Он все с утра до ночи грузы на завод со станции возит...
– Так... – Кирьян положил ложку, отодвинул тарелку. – Не знаю я, Верка, что с тебя получилось. То ли стерва первостатейная выросла, то ли еще чего похлеще.
– Сколько уж раз я от тебя это слышала, – усмехнулась Вера. – Надоело. Ничего пока с меня не выросло.
И, выйдя из-за стола, накинула пальтишко, ушла куда-то.
После ужина Анфиса молча принялась убирать со стола. Кирьян курил у дверей на голбчике. После встал, надел сапоги, верхнюю рубашку, пиджак, старую тужурку. Он собирался будто на работу. Только штаны на нем были выходные, нерабочие.
– Подай сидор, – сказал он Анфисе.
Она вытащила из-под кровати небольшой вещевой мешок. Но не подала его, уронила на пол, а сама упала на грудь мужу.
– Кирьян! Одумайся! Все хорошо у нас будет. По-другому...
– Не верю, – глухо сказал он.
