Вдруг она увидела под деревьями скамейку, на которой сидела в то серое, холодное утро, около месяца назад. Она сидела тут, не зная, что ей делать, к ней подошел ненавистный Елизаров, затем появился Юрий, что-то наговорил и убежал, и ей стало ясно, что надо идти на окраину села, где росли какие-то кусты, забрести в них поглубже, чтобы никто не нашел ее. И ее никто бы не нашел до самой весны, а может, и летом никто бы не наткнулся на нее, и никто на свете не узнал бы, куда она делась, не вспомнил бы никто, что жила она, Наташа, на свете... Но появился он... Он появился сперва там, у Огородниковой, потом здесь, возле этой вот скамейки...
Ноги перестали вдруг слушаться Наташу, отяжелели, в глазах потемнело до черноты. Ничего не видя перед собой, девушка качнулась, упала на скамейку...
Кругом была темнота, полный мрак, но сознание работало ясно, и теперь Наташа понимала, что сперва был он, Семен, а потом уж появился Кружилин и все остальные. И не было бы Кружилина и этих остальных – ни директора завода Савельева, ни Марьи Фирсовны, ни Анны Михайловны, ни заведующей столовой Руфины Ивановны, – никого бы не было, не появись сперва он, он.
Кругом была темнота. Но Наташа знала – это потому, что она сидит с закрытыми глазами. Вот сейчас она откроет их – и чернота мгновенно исчезнет, в глаза ударит ослепительный солнечный свет и блеск удивительно свежего снега. И наверное... наверное, она увидит перед собой его, Семена.
Семена она не увидела, но чернота действительно исчезла.
День был тихий, безоблачный, стоял легкий, пахучий морозец, весело похрустывал снег под ногами бегущих по улице с портфелями и сумками ребятишек, проходили мимо и взрослые. Никто теперь не обращал на Наташу внимания. Чернели голые ветки над ее головой, из трубы напротив стоящего дома поднимался отвесно в небо столб дыма, тоже белого и чистого, как снег на крыше. А за этой крышей и за крышами других домов вздымались в прозрачное небо каменные, седые от снега утесы Звенигоры. Наташа смотрела на все это, чувствовала, как слезятся от нестерпимого снежного блеска глаза, как теплые слезы текут по холодным пылающим щекам. И еще она чувствовала, что сейчас, когда она открыла глаза, случился не только привычный для каждого человека переход от мрака к свету, а случилось что-то необыкновенное, таинственное и непостижимое, совершилось не вокруг нее, а в ней самой. Но что – ей никогда, никакими словами не объяснить. «Ведь это все он, Семен, Семен...» – беспрестанно думала она...
Наташа не помнила, как она вернулась в столовую. На пути ей встречались люди, многие из них оборачивались, удивленно смотрели ей вслед. Но она ничего не замечала.
– Что? Что?! – с тревогой встретила ее Руфина Ивановна, сама подменявшая Наташу, пока она ходила за паспортом. – На тебе лица нет. Не выдали, что ль?
– Это все он, Семен, – бессмысленно сказала Наташа.
– Какой Семен? Что Семен?
– Вот, – произнесла она и подала паспорт.
– Ну и слава богу, слава богу, – дважды сказала Руфина Ивановна.
...Некоторое время Наташа молча носила борщи и гуляши, не различая людей, которых кормила. Дважды она ставила кому-то вместо борща по две порции второго и часто забывала подать хлеб. И в конце концов споткнулась на ровном месте, уронив две полные тарелки...
Руфина Ивановна увела Наташу в кухню, в свою загородку, служившую ей кабинетом. Там же стояла железная койка, застланная серым одеялом.
– Ты что, Наталья? Заболела?
– Не знаю.
– Ну, полежи, отдохни. Я сама уж кормить их буду.
Почти до самого вечера Наташа пролежала в загородке. Она слушала гул большой кухни, звон посуды, голоса и беззаботный хохот молоденьких поварих. И за эти три-четыре часа с ней произошла резкая перемена – глаза ее, черные как угли, глубоко ввалились, лихорадочно блестели, вокруг них были синие круги, нос заострился, все лицо осунулось. Вошла заведующая столовой и всплеснула руками:
– Да ты и по правде больная!
– Нет, – мотнула она чуть растрепанной головой. И тихонько спросила: – Тетя Руфа, вы знаете Семена Савельева?
– Какого Семена? Погоди, это русый такой? Федора-комбайнера сын, что ли?
– Ага. Так вот. Я не знаю, откуда и почему он появился в моей жизни... Но я люблю его.
Она говорила это лежа и не мигая глядела в потолок. Руфина Ивановна стояла возле койки, изумленная ее словами, ее признанием.
– И он меня, тетя Руфа, любит.
– Ну и слава богу... Только как же? Я слыхала, он же на Верке Инютиной будто собирался жениться...
Наташа выслушала ее внимательно и все сразу поняла. Но это ее нисколько не расстроило, не взволновало.
– Может, и хотел, а теперь меня любит. Я знаю, – сказала она так же тихо и уверенно. И в этой уверенности была какая-то странная, непонятная для пожилой женщины сила и правда.
– Да как же у вас все это? Когда вы успели?
– А мы не успели еще. Мы ни разу не встречались еще.
Руфина Ивановна, совсем растерянная, со страхом теперь глядела на девушку.
– Погоди, погоди... Тогда откуда же ты взяла? Ты – ладно, а что он тебя?
