Где-то во второй половине февраля, искристой лунной ночью, они возвращались из кино, медленно шагая по заваленной рыхлым снегом улице. Их обгоняли тоже возвращающиеся из клуба стайки девчонок. С разных сторон слышались сперва голоса, потом все затихло, они шли по улице одни.
В клубе показывали документальные фильмы «Парад наших войск на Красной площади в Москве 7 ноября 1941 года» и «Подруги, на фронт!». По дороге в клуб Семен смеялся и шутил. Когда погас свет, он сразу же отыскал в темноте ее руку, а потом отпустил. После каждой части был перерыв, зажигался свет, но Семен все хмуро смотрел на экран. До конца сеанса он не проронил ни слова и сейчас молчал.
Молча прошли они мимо дома. Неожиданно начался тихий снег.
– Сема, что с тобой? – спросила она наконец, останавливаясь. В лицо Наташи бил из ближайшего окошка свет, в глазах ее подрагивали тревожные искорки, широкие брови влажно блестели от растаявших снежинок.
Он никогда еще не дотрагивался до ее лица, а тут вдруг взял за щеки обеими ладонями. Она схватила его руки, но не отбросила их. В глазах ее сильнее задрожали искорки.
– Я люблю тебя, – сказал он полушепотом. – Но я ведь скоро уеду. Туда, на фронт... Я не могу... И мне обещали в военкомате. Весной, наверное.
– Ну так что же! – воскликнула она. – Я знаю. Я сколько хочешь буду тебя ждать! Хоть вечность. А до весны еще долго, долго...
Когда так же медленно шли к дому, опять оба молчали. Семену чудилось, что Наташа мучительно раздумывает над чем-то и за что-то его осуждает.
– А ты уже любил... кого-нибудь? – спросила вдруг она, когда они остановились у крыльца.
– Не знаю, – ответил он. – Вот в этом доме живет Вера Инютина. У нас были с ней... отношения. И мне казалось, я любил ее. Потом понял – нет... Не за что любить ее.
– Разве любят за что-то?
– А как же.
– А меня ты – за что?
Он молчал, не зная, как на это ответить.
– Ну, вообще... Это трудно сказать так вот, сразу.
– Почему ты никогда не поцелуешь меня? – чужим голосом проговорила она. Глаза ее были открыты широко, сделались почти круглыми, в них блеснули слезы. Она поднимала голову все выше, запрокинула ее назад, шагнула к нему, выдохнув: – Сема!
Она уже падала, когда он подхватил ее. Он ее поцеловал сперва где-то возле уха, потом возле носа и уж потом неловко отыскал ее пересохшие, крепко сжатые губы. И едва он коснулся их, она глухо застонала, оттолкнула его, взбежала на крыльцо, застучала в двери.
– Наташа... погоди.
– Уйди! Молчи! Уйди, молчи... – беспрерывно повторяла она, яростно колотя в дверь.
– Сейчас... Кто там? – послышался голос Анны.
– Наташа! – еще раз сказал Семен, когда дверь открылась. – Мама, ты извини, иди...
– Ты... ты уходи! – прокричала ему Наташа.
– Да что случилось? – тревожно спросила Анна Михайловна. – Идите в дом.
Семен, ни слова больше не говоря, ушел в дом, а Наташа в сенях припала к теплому плечу его матери, тяжело зарыдала, будто ее смертельно обидели.
– Я не буду ждать его! Не буду ждать, я не смогу! Я вместе с ним пойду... на фронт, в огонь, на смерть – куда угодно! Тетя Аня...
– Ну, ну... – растерянно сказала Анна, одной рукой поддерживая девушку. – Я раздетая, пойдем.
Она завела ее в темную кухню. На своей кровати заворочался Федор, закряхтел.
– Что стряслось такое? – проговорил он, кашляя, включил свет. – Что за переполох, спрашиваю?
– Ты спи. Ничего, – сказала Анна, уводя Наташу из кухни в комнату.
Там, не зажигая света, она молча раздела всхлипывающую беспомощную Наташу, молча помогла ей лечь на кровать рядом с крепко спавшей Ганкой, взяла табуретку и села рядом. Из соседней комнаты выглянула Марья Фирсовна, спросила, не надо ли чего. На своей печи шептала что-то бабушка Феня.
– Ничего не надо, спите все, – ответила Анна, погладила Наташу по вздрагивающему плечу. – И ты спи, успокойся.
Наташа взяла ее руку, прижалась к ней щекой.
– Я люблю его, люблю!
– Ты говорила, я знаю, – вздохнула Анна, не отнимая руки.
Наташа действительно сказала об этом всем сразу в тот январский день, когда получила паспорт, когда отыскала на заводской территории Семена и уехала с ним. Расставшись с Семеном, она долго, может быть несколько часов, бродила по Шантаре, ни о чем не думая, домой пришла глубокой ночью. В кухне находились сам Федор Савельев, Анна Михайловна, Марья Фирсовна. Они о чем-то говорили, при ее появлении все враз умолкли, все поглядели на нее. Ей на секунду лишь стало не по себе, но тут же она тряхнула головой и сказала:
– Что вы так смотрите все? Да, да, я люблю его!
И в полной тишине, как сквозь строй, прошла через кухню. Проходя, видела испуганные глаза Анны Михайловны, прищуренный взгляд отца Семена, виноватое выражение лица Марьи Фирсовны. Еще она заметила, что отец Семена зачем-то дергал кончик уса и от этого, наверное, его щека багровела.
Потом он всегда глядел на нее так прищуренно, с любопытством и часто дергал ус. Анна Михайловна же как-то посуровела, была чем-то недовольна, часто молчаливо и пристально оглядывала Наташу с головы до ног. Но ни слова не сказала ей до сегодняшнего дня.
