В тот непогожий вечер ни он, Федор, ни Анфиса, ни Кирюшка Инютин не понимали, конечно, что происходит, отчего скрывавшийся где-то Кафтанов неожиданно объявился вдруг, да не один, а с бандой. Лишь позже, когда очнулся от беспамятства Федор в Шантарской больнице, узнал он, что в конце мая по всей Сибири вспыхнул белочешский мятеж, что Советская власть пала во всех крупных городах, стоящих по железной дороге.
А в тот вечер они успели-таки предупредить Кружилина, Алейникова, Назарова с семьей. Но успели в самую последнюю минуту, когда скрыться из Михайловки было уже невозможно. Банда Кафтанова со стрельбой, визгом, свистом влетела в Михайловку одновременно с двух концов. Кружилин, Алейников, Назаров, его жена с семилетним сыном Максимкой, а также Федор, Анфиса, Кирюшка и взявшаяся откуда-то Анна метались, топча друг друга, по тесным переулкам. Жена Назарова крестилась беспрестанно, Максимка испуганно ревел, Назаров таскал его, как мешок с шерстью, под мышкой. Выстрелы и лошадиный топот слышались иногда совсем рядом, все падали, прижимаясь к плетням. И все понимали – ждет их неминуемая смерть, если не случится чудо. Кафтанов, озверелый от крови, не пощадит никого – ни Федора, ни Кирюшку Инютина, ни дочь свою Анну, коли увидит ее вместе со всеми.
– Ты как тут оказалась между нас?! – крикнул ей Федор. – Уходи, погибнешь ни за что!
– Сам уходи! – огрызнулась Анна. – Дядя Панкрат, давай ты с женой и мальчонкой... к нам попробуем задами! Я в свой чуланчик запру вас, – может, не догадаются. Втроем войдете, места хватит для троих...
– Айда, Григорьич! – крикнул Кружилин и взял за плечо Анну, повернул к себе на секунду. – Спасибо, девка. Не знал, что этакая ты! Живы останемся – благодарить тебя будем. Идите этим переулком, проскочите, может...
Анна, Назаров с сыном под мышкой, его жена побежали в сторону. И тогда закричала Анфиса:
– Кирьян! Ить дом ваш – вот он! В погреб если... Или в подполье куда? Ведь никто не подумает!
– Не знаю... – крутнул головой Кирюшка. – Отец-то дома, после смерти матери все прихварывает он.
– Кирюшенька! – Анфиса ткнулась ему головой в грудь. – Ты хороший, будь еще лучше! Выйду я за тебя, вот ей-богу!
– Так отец-то? Знаете же, каков он...
– Да ведь и меня они... если поймают! Я в окошко тогда там, в Казанихе, Кафтанов заревел: «Догнать и эту повитухину дочку, обрубить ей лапы-то, которыми выблюдка сельсоветского хотела принять!» – И, видя, что Кирьян, все еще колеблется, закричала страшно: – Кирья-ан!
– Ладно... Только и отца тоже... в подпол. Иначе выдаст.
Анфиса, Кирюшка, Кружилин и Алейников огородами побежали к дому Инютиных. Федор не побежал. Чувствуя облегчение, он посидел у плетня, глядя на зарево от полыхающего назаровского дома. Сидел и думал: этим близко, добегут, а сумеет ли Анна тех довести? Далековато тем...
Утром Федор узнал – сумела. Спасли, видимо, быстро наступившая темнота и хлынувший наконец ливень, иначе не пробраться бы им незамеченно. Узнал от Ивана, который зашел на минутку домой. Он был без шашки, только на руке болталась плеть.
– Герой, гляжу, ты. С плеткой ходишь. Жених завидный, – сказал тогда Федор. Иван дернул начавшей волосянеть губой, вышел.
А через полчаса распахнулась дверь, ввалился в избу Кафтанов, отшвырнул поднявшегося было навстречу дряхлого Силантия, схватил Федора за рубаху на груди, тряхнул.
– Говори сразу: куда они скрылись? Не то белый свет кровью замутится! Тут они где-то, тебя видели с ними вчерась в темноте.
– Не знаю я... Кто это меня видел?
– Счас узнаем, знаешь али нет.
И бросил Федора под ноги сгрудившимся в дверях бородатым мужикам. Те подхватили его за руки и ноги, выволокли из избы, сдернули пиджак, рубаху, брюки, прикрутили к плахе вниз животом, плаху бросили на землю. «Все, сейчас пристрелят, пристрелят...» – стучало у Федора в голове, когда его волокли по двору, срывали одежду. Он даже не мог сообразить, боится этого или нет, – так стремительно все произошло. Он не мог догадаться почему-то, что его просто собираются высечь. А когда свистнула плеть и будто насквозь прожгла тело, он все понял наконец и закричал:
– Что вы делаете, сволочи?! Что делаете?..
Но закричал не от боли, а от возмущения, от бессильного гнева. Этот гнев, кажется, и помог ему выдержать. Да еще то обстоятельство, что неподалеку, поглаживая лошадиную морду, стоял Ванька и угрюмо глядел на Федора. Характер Федора и на этот раз сослужил ему неоценимую службу.
Секли его долго, старательно, в лохмотья изорвав спину, зад и ноги чуть не до ступней. Больно было только вначале, потом лишь гудела голова, будто ее сжимали чем-то жестким и горячим, сжимали до тех пор, пока она с хрустом не лопалась, сознание не меркло.
Приходя в себя, он первым делом слышал голос Кафтанова:
– Последний раз спрашиваю: куда они могли скрыться? Где притаились, сказывай!
