– Этого не объяснить. И не понять никому. Олька хорошая, она никому не хотела... чего-то причинить. «Наташку, говорит, когда вернешься, люби еще сильнее... и береги».
– Чего ж она хотела?
– Чтобы ее немного пожалели.
– Это как же? – повернул голову Иван.
– Я и говорю – не понять.
Иван немного помолчал, вглядываясь в темноту. Повернулся на бок и вздохнул.
– Не знаю, Семка, большой ли, малый ли грех у тебя с ней был... Только я не одобряю.
– Не было греха, – упрямо сказал Семен. И, ощущая на себе вопросительный, непонимающий взгляд Ивана, прибавил чуть раздраженно. – Да, все было! А греха не было.
Иван больше ничего не стал расспрашивать.
Тихо все было на высотке и вокруг нее и после двух часов. Как было приказано, Иван в положенное время разбудил Ружейникова с Магомедовым, а сам лег на дно окопа, на место командира батареи, ощущая нагретую его телом плащ-палатку.
– А я не усну, выспался, – произнес Семен. – Пусть лучше еще Ружейников или Магомедов поспят.
– Не можешь, а тебе надо. Ты постарайся, – сказал Иван. – А то, чую, будет завтра дело...
– Как это чуешь?
– А как зверь лесной пожар чует. Спи!
Семен покорно лег на землю и в самом деле скоро заснул, опять провалился, как в яму.
Проснулись Иван и Семен от грубых толчков – не то тряслась земля, не то их кто-то безжалостно пинал. Ночь уже кончилась, занимался рассвет. Небо над высотой было затянуто, как скатертью, бледно-оранжевым светом, за скатерть будто непрерывно дергали, она то съезжала в сторону, к речке, то снова распластывалась над головой. В уши колотил беспрерывный грохот.
– Что? Лезут? – прокричал Иван, вскакивая.
– Приготовиться! Приготовиться! – орал Ружейников, размахивая пистолетом, и действительно пинал Семена. Он был в каске, каска сидела на голове криво. Рот командира батареи тоже был страшно перекошен, в черной дыре хищно поблескивали зубы. На шее у него болтался бинокль. В левой руке старшин лейтенант держал за ствол автомат, и, когда Семен вздернулся с земли, сунул ему оружие, и, увидев, что Семен взял его, повернулся и побежал вдоль окопа.
Через несколько мгновений все четверо лежали на бруствере и смотрели, как за рекой по всей кромке леса, уходящей вдаль, во мраке колышется поднятый снарядами слой земли и дыма, а снизу, прорывая этот слой, вспучиваются пестрые, раскаленные бугры, а потом взрываются и летят вверх и в стороны тугими огненными брызгами. Под мерцающим светом от взрывов блестела перетоптанная, спутанная трава по склону холма, по ней от разбитых танков в сторону реки бежали темные фигуры немецких снайперов, стороживших запертых на высоте людей. Трава была скользкой, немцы бежали и падали. Поднимались и опять бежали.
– Из ручного их бы можно еще достать! – прокричал Иван сквозь грохот.
– Отставить! Это одиночки. А патронов...
Иван все понял, что хотел сказать Ружейников, повернул голову к Семену. Тот, покусывая нижнюю, заскорузлую губу, спокойно глядел на убегавших немцев, на взрывы за рекой, на подожженный снарядами в нескольких местах лес и чуть улыбался.
Неожиданно где-то недалеко, над болотами, густой мрак пронзила зеленая ракета, грохот артиллерийской канонады почти смолк, но вражеские пушки, расположенные вдоль кромки леса, изредка постреливали, снаряды их рвались недалеко в болоте.
– Ничего не понимаю, – пробормотал Ружейников. – Они бьют прямой наводкой в болото. Неужели наши из болота наступают? Это немыслимо!
– Они наших в упор расстреливают! – закричал Магомедов. – Надо подавить их пушки! Разрешите? Отсюда их легко накрою...
– Надо, говоришь? Наверное, надо... – хриплым и неуверенным голосом произнес Ружейников, растирая кулаком подбородок. – Давайте – ты и Савельев Иван!
Магомедов с Иваном вскочили уже, чтобы кинуться к пушке, но Ружейников поднял руку:
– Стойте! Что это?
Из-за реки донесся какой-то вой. Он все поднимался, нарастал там, далеко, где стреляли немецкие пушки, его заглушали орудийные выстрелы, временами накрывал волнами вспыхивающий треск автоматов.
– Отставить, Магомедов! – Командир батареи почему-то зло поглядел на азербайджанца, на Ивана Савельева, кивнул туда, за реку: – Ты слышишь? Вы слышите?
– Там люди в атаку пошли, – сказал Магомедов.
– Пошли, – согласился Ружейников. – А что они кричат?
Немецкие орудия стреляли все реже, но все более нарастал треск автоматов. Однако он теперь не мог заглушить яростный рев человеческих голосов. Но это было не привычно-знакомое, раскатистое «ура-а!», люди кричали как-то по-другому, яростно, по-звериному.
Магомедов, Иван Савельев и Семен слушали этот рев и молчали.
– Та-ак, – вяло и бесцветно промолвил вдруг Ружейников, снял каску, сдернул пилотку и вытер ею взмокшее лицо. – А я, кажется, слышал такое... нынче зимой. Когда мы на Вязьму наступали. Так... с такими криками в атаку штрафники, штрафная рота ходила.
– Товарищ старший лейтенант! Смотрите! – закричал Магомедов. – Они отходят!
