– Ясно, – сказал Савельев, повернулся и тотчас растаял во мгле.
Валентика этого сегодня в полдень задержали на окраине деревни сидящие в секрете солдаты, на чистейшем немецком языке он потребовал доставить его к самому зондерфюреру Бергеру. Но поскольку солдаты были из его, Лахновского, «армии», они привели задержанного в свой «штаб», разместившийся в просторном здании бывшей школы. Появлению Валентика Лахновский как-то не удивился, равнодушно глянул на него, отпустил солдат и сказал с усмешкой:
– Собственной персоной? А я уж и не надеялся свидеться. И надолго к нам?
– Навсегда.
Валентик бесцеремонно, как хозяин, стал расхаживать по комнате, служившей Лахновскому кабинетом, из стеклянного кувшина налил в стакан воды, ополоснул его брезгливо и выплеснул в открытое окно, прямо под ноги расхаживающему у стены часовому. Потом, запрокинув голову, пил воду крупными глотками, вдоль его шеи, обросшей грязным волосом, дергался острый кадык. Лахновский поморщился.
– Мне бы переодеться, – сказал Валентик. – И прикажите баню истопить – опаршивел я. Когда возвращается господин зондерфюрер?
– Откуда же мне знать? – Лахновский помедлил, хмуро оглядел Валентика. – Спросите у Леокадии Шиповой, может, Бергер звонил ей из Орла.
– Как же вы ее отдали ему? Я считал, что вы женились на ней.
Последние слова Валентик произнес с явной насмешкой. У Лахновского собрались на переносице морщинки и стали пошевеливаться, как у собаки, которая собиралась зарычать. Но ответил он спокойным, чуть насмешливым голосом:
– Все течет, все изменяется, как говорят философы.
Валентик засунул руку под грязную гимнастерку, почесал кривое плечо.
– Как он, Рудольф, очень ревнивый, если...
Лахновский только усмехнулся.
– Ладно... Не найдется несколько листов чистой бумаги? Как вы понимаете, я не пустой пришел, тут, – он хлопнул себя ладонью по лбу, – имеются кое-какие сведения о новых соединениях противника, прибывших на их Центральный и Воронежский фронты.
– Вон в шкафу валяется с десяток ученических тетрадей.
Валентик подошел к шкафу, открыл дверцу, взял тетрадку. В глубине шкафа стоял небольшой школьный глобус, неизвестно как сохранившийся до сих пор. Валентик взял зачем-то и его, шагнул к окну, где больше было света.
– Вот он где, Воронеж... Помните, Арнольд Михайлович, как вы меня туда привезли, устроили в органы ГПУ? А где Коростень? Нету на этой деревяшке Коростеня... Зато вот Киев. Киев, Украина, благословенная земля. А вот и Москва. Сама Москва, у порога которой мы стояли – только переступить. Только переступить... Сколько было радости и надежды!
Лахновский, поджав высохшие, бесцветные губы, молча наблюдал за Валентиком. Тот вдруг с яростью крутанул глобус, потом с еще большей яростью ударил им об подоконник – с треском разлетелись во все стороны обломки.
– Ах, Алейников, Алейников! – прорычал Валентик, швырнул на пол подставку для глобуса, она с грохотом покатилась вдоль стены. – Ну, погоди, может быть, еще и встретимся!
Лахновский встал из-за своего стола, крепкого, двухтумбового, крышка которого была залита чернилами, не торопясь, захромал к дверям.
– Баню я прикажу истопить, – усмехнулся он от порога, – а обломки... земного шара ты уж подбери...
Когда он часа через четыре вернулся в кабинет, обломки глобуса, разбитого Валентиком, так и валялись по всему полу. На столе лежала забытая промокашка, которой пользовался Валентик, вырванный из тетради смятый листок, пепельница полна окурков, всюду был рассыпан пепел. «Свинья!» – вскипел Лахновский на Валентика, смывающего в ту минуту в бане свою грязь и вонючий пот, хотел уже крикнуть, чтобы прибрали в его кабинете, но помедлил, взял скомканный тетрадный листок, развернул. Он был весь исписан по-немецки, исчеркан. Даже по этому обрывку было видно, что Валентик знал многое – он перечислял не только советские армии и дивизии, прибывшие в последние дни на Центральный и Воронежский фронты, но и командный и политический состав различных соединений и подразделений. Однако в первую очередь Лахновскому в глаза бросились кривые строчки:
...Все это было сегодня в середине дня, все это промелькнуло в голове Лахновского, пока он говорил с Федором Савельевым, поднимался по ступенькам крыльца дома, в котором жил Бергер, шел по недлинному коридору, тускло освещаемому висевшей на стене керосиновой лампой. Лахновский и шел в апартаменты наложницы зондерфюрера Рудольфа Бергера, с которой, как ему доложили, после бани пьянствовал Валентик, чтобы узнать поподробнее об этом Полипове.
