Дверь в комнаты Шиповой была не заперта. Настежь была открыта и дверь, ведущая из коридора во внутренний двор, обнесенный высоким глухим дощатым забором, поверх которого была еще в несколько рядов натянута колючая проволока. Из этого двора слышался не то визг, не то стон самой Лики, приглушенный хохоток и говор Валентика. Лахновский поморщился, шагнул в прихожую Шиповой, оттуда в столовую. Там был невообразимый ералаш, стулья, кресла и диваны сдвинуты с места, ковер залит, стол завален бутылками, объедками, на одном из кресел валялось платье Шиповой, почему-то изодранное в лохмотья. Лахновский глянул в спальню – кровать стояла аккуратно убранная, белоснежная, нетронутая.
Он сел в одно из кресел, трость поставил между ног и по-стариковски сложил на нее обе руки.
Голоса Валентика и Лики стали приближаться, загремели в коридоре, в прихожей. И вот они ввалились в столовую, оба пьяные до изнеможения.
– А-а... – кивнул равнодушно Валентик, подошел, шатаясь, к столу, налил полстакана коньяку. Он был в исподней рубашке, в форменных немецких брюках, в комнатных тапочках Бергера.
Шипова видела, что в столовой кто-то сидит, но различить, кто же это, кажется, не могла. На ней была лишь нижняя шелковая, тоже немецкая, с обильными кружевами, рубашка, тесемка на одном плече лопнула, и грудь почти обнажилась. Волосы распущены, растрепаны, под глазами черные ямы. Она стояла у дверей, пытаясь натянуть клочок рубашки на грудь, хотя сквозь тонкое полотно вообще просвечивало все тело, молодое, стройное, крепкое. Она, эта развратница, была красива даже в этом своем скотском состоянии, и Лахновскому вдруг стало жалко ее.
– А если бы неожиданно господин зондерфюрер приехал? – спросил он.
– A-а... – пьяно отмахнулся Валентик, а Лика с облегченным вскриком: «Арнольдик!» – оттолкнулась от стены, шагнула к Лахновскому. Тот хотел было встать, но она обхватила его за шею, прижалась к нему, осадила обратно в кресло.
– Арнольдик... милый мой старичок! – выкрикивала Лика, целуя его. – Я ни с кем так не была счастлива, как с тобой. Почему все кончилось? Почему все кончается?!
И она, уткнувшись все еще свежим, несмотря на бесконечные кутежи, лицом в плечо Лахновского, зарыдала, вздрагивая горячим телом.
– Безобразница ты, – по-стариковски проворчал Лахновский, отталкивая ее. – Приведи себя в порядок. Если Рудольф неожиданно приедет...
– Ну и пусть! – с ненавистью вскрикнула Шипова, отскакивая. – Что он мне сделает? Пристрелит? Пусть, пусть, пусть!!
Она запрокинула голову с растрепанными волосами и громко, в истерике, захохотала.
Валентик нехотя подошел к ней, намотал ее волосы на кулак, дернул, повалил на пол, поволок безжалостно, словно это был набитый чем-то мешок, по комнате и швырнул на диван.
– Ты что это, проститутка вонючая?! – рыкнул он голосом зловещим и вовсе не пьяным.
Лика вжалась в угол дивана, подобрала под себя голые ноги, обожгла Валентика нездоровым взглядом.
– А ты кто?! – выкрикнула она ему в лицо. И повернулась к Лахновскому: – А ты? А все вы тут?! Я телом торгую, а вы чем?! Страной своей! Предатели вы-ы!
Валентик размахнулся, ударил ее, не жалея, кулаком в лицо. Лика от удара перелетела через валик дивана.
– Вста-ать! – взревел Валентик, стоя перед ней, сгорбившись, сжав кулаки. Спина его тряслась от гнева.
Она медленно поднялась, попятилась под его взглядом к стене, прилипла к ней спиной. И там вытерла ладонью окровавленный подбородок. Длинные, тонкие пальцы ее при этом дрожали.
– Мы, по-твоему, предатели, а ты кто? – спросил негромко Лахновский.
– Ты что... шпионка русская?! – прохрипел Валентик, колотясь от ярости.
Лахновскому казалось, что он сейчас кинется на Лику, одним ударом переломит ей позвоночник с хрустом, разорвет, как хищный зверь разрывает жертву.
Шипова стояла у стены вытянувшись, приподняв голову, глаза ее горели непокорно и зло.
– Не беспокойтесь, я не шпионка, – сказала она хрипло, с горечью. – Я такая же мерзавка... такая же скотина, как вы. Только еще отвратительнее, потому что женщина. У вас и у меня все внутри сгнило.
Кривобокий Валентик шагнул было к ней, зловеще нагнув голову, но она вскрикнула сердито и властно:
– Не прикасаться ко мне! Часового позову!
И, мотнув спутанными волосами, повернулась, прошла мимо оторопевшего Валентика в спальню, закрыла за собой дверь, звякнула задвижкой.
Валентик, какое-то время постояв в нелепой позе, с вытянутыми вперед обеими руками, опустил их, когда Шипова закрыла за собой дверь, шагнул к столу и еще выпил коньяку.
– Ее следует... – Он кивнул на запертую дверь спальни и одновременно почти чиркнул ребром ладони по своей толстой, распаренной баней и коньяком шее.
Лахновский лишь усмехнулся.
– Бергер не позволит. Она ему очень нравится.
– Она сломалась! Она может...
Лахновский встал.
– У нее в душе ничего целого никогда и не было. Как, впрочем, и у нас с тобой.
– Что-о? Вы... Ты что ж, тоже выдохся?
