Все это Ивану, не ведая о его жизни, рассказала Олька Королёва, когда они, разыскав отряд, сидели под вечер у потухающего костерка, над которым висел котелок с остывающим чаем. Рассказала в ответ на его вопрос: отчего командир партизан зарос, как страшилище, бритвы, что ли, в отряде нет?
– А бритва есть. И парикмахеры свои в отряде имеются, – закончила она свой рассказ. – Только полщеки у Кондрата Маркеловича нету – тем выстрелом кусок мяса ему с лица сорвало. Ну, он и закрывает лицо бородой с тех пор.
Олька, не спавшая всю предыдущую ночь и весь день, усталости, казалось, не испытывала, глаза ее поблескивали сухо и строго.
– Везде оно примерно одинаково проистекало, – задумчиво сказал Иван, выслушав ее рассказ. – И у нас в Сибири новая жизнь так же круто замешивалась. На смертях да на крови.
При этих словах Олька медленно, будто с трудом, повернула к Ивану замотанную платком голову, приподняла ее, одновременно обнажив худую, слабенькую шею. В холодных глазах ее плеснулась боль, такая явственная и пронзительная, что казалось, девушка сейчас застонет.
– На крови, на смертях замешивалась – ладно, – шевельнула она губами. И каждое движение причиняло ей, видимо, еще более нестерпимые страдания, а глаза, до этого сухие, вдруг повлажнели. – Замешивалась – ладно. А почему... почему она и продолжается так же? Все на тех же смертях? На той же человеческой крови?!
Глаза с каждым мгновением влажнели все больше, наполнялись слезами. И по мере того, как это происходило, боль в них исчезала, смывалась, она глядела на Ивана все тоскливее и беспомощнее.
И вдруг слезы хлынули обильными ручьями, она глотнула судорожно воздуху и, захлебнувшись им, задохнулась, упала, уткнулась головой в его колени, худые и острые плечи ее затряслись.
В первое мгновение Иван растерялся. Он вообще с того момента, когда девушка, выйдя из землянки, где Алейников и партизанские командиры давно совещались о чем-то, вдруг подошла и села к костерку, чувствовал себя скованно, а теперь и совсем не знал, что делать.
– Ну, это ты зря – плакать, – произнес он первое, что пришло на ум, тронул ее за вздрагивающие плечи. – Война же эвон какая. Потому и кровь... и смерть. Будет, дочка, слышь... Не надо.
Она оторвалась от его колен, сперва ладонями, по-детски, вытерла слезы. Потом достала из кармана платочек.
– Не могу я больше, дядя Ваня... – всхлипывая, произнесла она, вдруг назвав его так. – Сил у меня больше нет никаких.
– Да что ж... понять можно.
– Нет, нельзя... – И она опять зарыдала, ткнувшись лбом ему в грудь.
– Ну-ну... Будет. Ей-богу.
– Дядя Кондрат... он изувеченную щеку бородой закрыл, – враждебно закричала она, отрываясь от его груди, – а я чем? А я чем?! У женщин борода не растет! Вот, гляди!
Она сорвала платок. Иван увидел безобразный рубец на ее щеке, в глазах его полыхнули изумление и боль. Но сказать он ничего не успел, из землянки вышли Алейников, командир отряда Кондрат Баландин, какой-то парень в облезлой кожаной куртке, с ярко-рыжей копной волос и еще несколько человек. Алейников, увидев Ивана и всхлипывающую Ольку, сказал что-то Баландину, и тот со всеми пошел в сторону, а Яков шагнул к костру.
– Что такое? – спросил он обеспокоенно еще на ходу. – Что случилось?
– Да вот, разговариваем, – ответил Иван. – Ничего, так это... Устала она.
– Я ж приказал – спать.
– Я и то ей говорю...
– Иди спать, Оля.
– Я сейчас, Яков Николаевич, – сказала она, завязывая платок.
– Отведи ее, Иван Силантьевич, в палатку, – распорядился Алейников и пошел.
Шагов через десять оглянулся, сделал Ивану жест в сторону облинявшей под дождем палатки, разбитой под тяжелыми еловыми лапами, – веди, мол, чего сидите? – и ушел куда-то вслед за партизанами.
– Пойдем. – Иван начал подниматься.
– Сейчас. Ты погоди, дядя Ваня. – Она положила ему руку на колено. – Это ничего, что я вас так называю?
– Да что ж... называй.
Олька привычным движением, которое Иван видал уже не раз, поправила платок на голове, поглядела в ту сторону, куда ушел Алейников.
– «Спи». А сам когда будет спать? – проговорила девушка. Голос ее был уже успокоенный. – Ночью сам хочет разведать все подступы к Шестокову. Этот, рыжий, его поведет. Это Степка Метальников, шпион Бергера в этом отряде.
– Как это – шпион? – не понял Иван.
– Ну, они заслали его к Баландину. Вступи, мол, в партизаны, а нам все докладывай. А он парень оказался честный... Ну, и порешили – время от времени он будет являться в ихнюю «Абвергруппу» со всякими ложными известиями. А уж у них что выведает – немедленно в отряд сведения, а отсюда Алейникову... Не раз Степка от верной гибели отряд спасал. Он да шестоковский староста Подкорытов.
– И староста... тоже?! – воскликнул Иван.
– А что так удивляешься? У нас тут кругом такие люди.
Вечер был тихим и душным, разопревшая под дневным солнцем еловая хвоя густо пропитала воздух пахучим смолистым настоем, настолько густо, что в нем вязли, казалось, комары – их было до удивления мало, и они, обессиленные и вялые, не могли высоко подниматься над землей.
