– Бросила... – повторила Олька, задохнулась, дернула шеей, проглотила тяжкий комок. – Они, трое немцев, насиловали ее... на полу.
Кровь в жилах Ивана действительно остановилась, в груди похолодело, там, где было сердце, возникла и росла, росла черная пустота.
Не в силах ничего сказать, он стал медленно подниматься. И Олька, будто была с ним соединена чем-то, тоже начала подниматься одновременно.
А поднявшись, они некоторое время стояли недвижимо. Иван, ничего теперь даже и не понимая, не соображая, глядел на девушку мутными, невидящими глазами, а она, сложив руки под грудью, склонив голову немного набок, будто по-прежнему прислушивалась напряженно к неумолчному плеску ручейка.
– Но это не самое страшное, ее глаза, – донеслось до него. – А самое страшное в другом... Если бы мама не закричала, чтобы я... я все равно бы бросила. Все равно...
Голос ее был тих, слаб, она говорила почти шепотом. Но звон ручья, отчетливо печатающийся в сознании, совсем не заглушал его.
Проговорив это, она устало обронила руки, повернулась и пошла. И Савельев Иван повернулся вместе с ней, но остался на месте. Стоял и глядел на удаляющуюся Ольку до тех пор, пока она не скрылась в палатке.
Алейников и рыжий Степан Метальников, опасаясь немецких постов, на значительном расстоянии обошли ночью вокруг Шестокова, в лагерь вернулись уже при ярком свете солнца, которое в июле встает рано. Всю ночь Яков был хмур и неразговорчив, объяснения Метальникова о характере местности выслушал тоже молча, не задавая никаких вопросов. Только когда они выбрались из кустов на песчаную дорогу, убегающую к западной стороне Шестокова, и когда Метальников сказал, что завтрашней ночью он, согласно обусловленному с Бергером сроку, должен с очередным донесением выйти именно на эту дорогу, лишь в километре правее от этого места, где они стоят, Алейников спросил:
– А дальше что обычно бывает?
– Они или забирают у меня составленное особым шифром донесение и отправляют обратно, или ведут на беседу и инструктаж к самому Бергеру.
– Но теперь Бергера нет, – раздраженно проговорил вполголоса Алейников. – Ты, ихний агент в отряде, не сообщил заранее о запланированной партизанами акции против него. И что в «Абвергруппе» теперь по этому поводу думают?
Степан лишь пожал плечами.
Этот же вопрос Алейников задал, вернувшись, Баландину. Яков, позавтракав, только что вылез из-за стола и, собираясь наконец поспать, снял гимнастерку, брюки, сел на топчан.
– Ответа у них может быть два-три, – сказал Баландин, допивая чай из алюминиевой кружки. – Первое – не мог заранее узнать об этом нашем плане. Второе – не сумел, ну, не имел возможности, времени сообщить об этом. Тоже ведь ему надо отлучиться из отряда незаметно, а мы не лопухи. Шестоково не близко.
– А третье?
– Третье – все сильней думают, чей он агент, ихний или наш.
– Вот это скорей всего, – сказал находившийся тут же Метальников. – Лахновский давно этим мучается. Последний раз, когда я ходил в Шестоково, часа три мытарил. И чуть не запутал, сволочь. Потом свою трость приставил напротив сердца. «Чуешь, шипит, что ждет тебя, ежели что? Полсекунды – и готово. В любом случае наши люди живьем тебя ко мне приволокут...»
– Поторопились вы с Бергером, – поморщился Алейников. – Сейчас они во сто крат насторожились.
– Связаться с вами не имели возможности, питание для рации кончилось. – Баландин отставил кружку. – А тут такое известие староста Подкорытов через Степана передал – Бергер в Орел уехал, вот-вот должен возвращаться. Упускать такой момент? Двое суток, проклятого, сторожили. Живьем, думали. Да вот...
– Ну ладно, ладно... – раздумчиво произнес Яков.
– Думаю я все ж таки твердо, Яков Николаевич, что именно третье... – промолвил Метальников. – Им непонятно только одно... одно смущает, я полагаю: откуда могло мне стать известно, что Бергер уехал в Орел? А это, я говорил, Леокадия Шипова Подкорытову сказала, а тот немедля мне... Но Лахновский змей, он докопается до концов... ежели уже не докопался. Тогда старику крышка немедля.
– Сперва мы не поверили, – усмехнулся Баландин. – Леокадия эта, проститутка-то, с чего бы вдруг? Провокация, думаем... Но Фатьян Подкорытов сильно уверил его, что она, сколь ни чудно, правду сказала... И решили подсторожить Бергера.
– Да-a, оно бывает так: чем ни чуднее, тем поразительнее, – как-то непонятно произнес Алейников, зевая от усталости. – Но так или иначе, а об тебе, Метальников, они сейчас голову сильно ломают. Если старика Подкорытова взяли в оборот, мог или не мог он признаться?
– Нет, Яков Николаевич, – качнул головой Баландин. – Это черт, а не старик. Он еще смолоду кнутом и огнем испытанный.
– Как? – встрепенулся Алейников. – Ну-ка, расскажи.
