Она посмотрела на Алекса, помолчала, отвернулась к созерцанию пейзажей, мимолетно отметив про себя, что к великолепным блюдам, предложенным на обед, ни она, ни Александр Михайлович почему-то даже не притронулись, предпочтя по глотку потягивать вино и делать вид, что разговаривают о пустяках.
— Да какая разница! Все давно в прошлом. У нас был служебный роман, который закончился. Мы посторонние друг для друга люди, — все-таки ответила госпожа Шумова.
— Как-то все просто у вас Полина Дмитриевна. И быстро. Раз и уже чужие! Вы не производите впечатления легкомысленной особы, — от тона господина Соболева за километр веяло обжигающим морозом.
Полина снова повернулась и посмотрела в упор на него.
«Ты пытаешься меня оскорбить, что ли? Ну и черт с тобой!»
Алекс сидел, откинувшись на спинку стула, нога на ногу, в руке бокал красного вина, в расслабленной, скучающей позе.
Ни поза, ни нарочитая холодность тона Полину не обманули, в нем по-прежнему что-то клокотало, но он держал под контролем свое «бурление». Хотя на Полину волнами накатывали его эмоции такой силы, что мурашки бежали по позвоночнику.
— Так случается. При тесном постоянном общении иногда вспыхивают яркие чувства, опаляя страстью. Но так же быстро и проходят, если не настоящие. Мы оба свободные люди, не обремененные обязательствами. Почему бы и нет… — пожала плечами и замолчала. Зачем она все это говорит? Зачем объясняет все ему, по сути, постороннему, не узнавшему ее человеку. Полина вздохнула — все равно это Алекс, пусть и ставший другим.
Александр больше не мог удерживать ровный, холодный, отстраненный тон. Он и говорить-то с ней уже не мог — муть закипела и разлилась, затопив остатки самоконтроля.
«Что значит свободная, не обремененная обязательствами?! У тебя был я! Всегда был! А ты полезла в постель к этому дерьмовому герою-любовнику, мать его!»
Все! Соболев уже не мог здраво размышлять. Никакая объективность, трезвость размышления не могли остановить его ярости от того, с какой легкостью она его забыла и предпочла других мужчин. Сначала вышла замуж за дешевого самовлюбленного придурка! Потом этот… похотливый козел!
«Ты держишься на расстоянии — чужая, забывшая меня, как незначительную строку своей биографии, подчеркивающая каждым своим «выканьем» безразличие и холодность! Нет, дорогая, ты еще не знаешь, что такое настоящее пренебрежение к незначительному человеку!».
Александру Михайловичу Соболеву, никогда ранее не испытывавшему ревности, было невдомек, что это она, черная гадина, порожденная обидой Полининого неузнавания, попутала разум, сожрав иные чувства. И ревность эта была не только к ее мужчинам, а также и к ее работе, жизни, в которой не оказалось места даже для памяти о нем, Александре Соболеве!
И что-то еще, что-то еще, совсем уж темное, неосознанное закрутило его… И его личный внутренний зверь рявкнул, собираясь наказать самку, указать ей место…
Продуманно-ленивым жестом он поставил бокал на стол, медленно встал, подошел к ней и протянул требовательно ладонь…
Он долго молчал, смотрел, и Полина чувствовала, как надвигается на нее что-то черное, ураганное, обдавая то жаром, то холодом. Она затаилась, как мышь, учуявшая кошку, боялась дышать, моргать, смотрела на него.
Арктические льды сдвинулись, Алекс поставил бокал на стол, поднялся со стула с герцогской неторопливостью, обремененный сознанием собственного величия и трудным долгом по несению этого величия, шагнул к затаившейся Полине и протянул руку…
Жестом, исключающим двоякое толкование — конкретно, цинично, расставляя все на места, — ты согласилась прийти, тебя допустили до человека такого уровня, разрешили разделить трапезу и поразвлечь беседой, хозяину жизни стало неинтересно слушать, пора отрабатывать, ты же знала, на что соглашалась…
Полина отстраненно, как приговоренный перед эшафотом, смотрела, не мигая, несколько секунд на его широкую большую ладонь, протянутую к ней. Заставив себя оторвать взгляд от этой руки, подняла лицо и посмотрела на него снизу вверх, так, что пришлось закидывать голову. Прямо в цинично-равнодушные глаза.
«Нет!» — жестко сказала она про себя. Но он услышал.
«Я сказал, да!» — ответил глазами Соболев.
И, делая больно, ухватил за предплечье, выше локтя, поднимая, поставил. И резко привлек к себе. Его поцелуй был холодным, равнодушным, карающим.
«Не-е-ет!!!» — заорало все в Полине.
Полина сильно дернула головой, выворачиваясь, освобождаясь от его губ.
— Нет! — зло выкрикнула, протестуя.
Широко шагая, не выпуская Полининой руки, Александр Михайлович пошел в комнату. Он тащил ее за собой. Тащил, сильно сжав пальцы на ее предплечье, Полина семенила бочком, подчиняясь силе, еле поспевая за ним.
Соболев привел ее к здоровенному кожаному дивану в гостевой комнате, развернул и толкнул. Она шлепнулась на диван, тут же попыталась встать, но он не дал. Навалился всем телом, как прыгнул.
У Игната заныло сердце.
«Что он творит?! Что с ним такое?! Зачем он так с ней?».