Погружённый в свои мысли, архангел не заметил, как сумерки плавно преобразились в тёмную ночь и на небе появились первые мириады звезд. Они словно безмолвные наблюдатели глядели на него с вышины небес, время от времени подмигивая в своём озорстве и, как предполагал парень, не понимали, как грозный Охотник мог в одно мгновение превратиться в нерешительного юнца. Только, как бы это ни было смешно и обидно, дела его обстояли именно так: Габриель по-прежнему не знал, что делать. Поэтому он всё так же стоял под балконом в саду в полном бездействии, раздражавшем ничуть не меньше, чем смятение в его душе. Он вглядывался в тёмные окна комнаты в надежде увидеть силуэт Оливии, уловить её движение, а жаждал лишь одного: вломиться в дом и заключить девушку в объятия. Вот только когда любишь, собственные желания уходят на второй план, уступая место чувствам любимого человека.
Парень сдержал обещание, данное самому себе, вернулся в мир людей, только теперь Габриель спрашивал себя вновь и вновь: «Имею ли я право так поступать? Достаточно ли веские основания у меня, чтобы вновь вмешиваться в жизнь Ливии?», ведь, по сути, ему мало что было известно о том, насколько сильно претерпела изменения жизнь девушки после их вынужденной разлуки. Для него же всё обернулось лишь призрачным мгновением, едва заметным, так как время в Небесной Обители имеет мало значения и движется совсем иначе, чем в мире смертных. Однако этого хватило, чтобы архангел смог с лихвой восполнить свой энергетический запас жизненных Сил, как и успеть измучиться от тоски по своей возлюбленной ведьме. Поэтому не было ничего удивительного в том, что лишь только ему было позволено покинуть Небесный Чертог и проникнуть в мир людей, он тот час же сиганул в низ, чем необыкновенно позабавил и удивил братьев, пребывая в невероятном волнении, весь полный надежды. Однако Охотник всегда отличался от остального Воинства Света, поэтому выходящие за рамки понимания других ангелов поступки, были ему свойственны. Так что за столь незначительное мгновение его чувства к Оливии не утратили свой пыл, а как раз наоборот, сделали их лишь ещё более жаркими, словно ревущее пламя. Вот только он в своём любовном нетерпении и спешке совсем забыл о том, что на земле-то всё как раз таки изменилось, и с той злополучной ночи прошло целых полгода, что по меркам смертных довольно ощутимый срок. За это время любовь девушки к нему могла попросту остыть или она растворилась в той невыносимой боли, что Ливии довелось испытать. Габриель не отрицал даже того, что у ведьмы мог появиться другой парень, более достойный, чем он, и, к тому же, несомненно человек, без крыльев за спиной и ответственности за весь мир. А если архангел вновь ворвётся в её жизнь, то может нарушить ту гармонию, которая возможно воцарилась у девушки в душе. Этого он не хотел, желая Оливии лишь счастья и добра, хотя лишь одна мысль о том, что к его ведьме может прикоснуться кто-то другой, приводила парня в неистовство от ревности, а сердце откликалось мучительной болью. Но если бы он точно знал, что она действительно довольна своей жизнью, то немедля ушёл прочь и больше никогда бы не появился близ девушки. Только подтверждения сему не было, и в душе парня, удерживая его от бегства, тлела искренняя надежда на то, что всё обстоит совсем иначе. Он пытался уверить себя в том, что Ливия, не смотря на долгий срок, вовсе не забыла и не разлюбила своего Небесного Охотника. Быть может, она так же тоскует и скучает по нему, вспоминая и надеясь на то, что с ним всё хорошо, тая в сердце надежду, что они вновь встретятся. Поэтому искренне обрадуется его возвращению и может даже простит те муки, что испытала, подарив архангелу своё хрупкое сердечко. Однако Габриель знал, что ему придётся принять какое-то решение, так как чувствовал, что медлить более нельзя, иначе он вконец падёт в собственных глазах и уже тогда точно не будет достоин отважной Ливии.
