Я вытаращилась на северянина. Он смотрел на меня с уже привычным спокойным вниманием. По его лицу ничего нельзя было прочесть, ничего нельзя было понять.
Я перевела взгляд на Солопа, и его, казалось, приклеенная к лицу улыбка померкла.
— Но мы не можем лечить имп… пришлых, — успела поправиться я. — Ворожеям Свободных земель это запрещено!
— Кем же?
— Нашими богами, — я выпятила подбородок, ожидая словесной атаки, насмешек, чего угодно. — Нашими законами и обычаями.
— Она правду говорит, — отозвалась разбуженная новым разговором Нянька. — Вы не серчайте, господин Эревин.
— Я и не думал. Но хотел бы получить объяснения.
— А моего объяснения мало? — кажется, этот длинный напряжённый день давал о себе знать. Притворяться смиренной овечкой, даже под страхом разоблачения, становилось невыносимо. — Мало того, что это запрещено теми, в кого вы давно не верите?
— Прорезались-таки коготки, — пробормотал северянин, и сидевший по левую руку от него рыжебородый ухмыльнулся. Я вспыхнула, но не успела возразить. — Я не посягаю на ваше право верить и действовать в соответствии с вашей верой. Меня интересует практическая сторона вопроса.
— Наши зелья, — снова встряла Нянька. — Наши притирки, наши мази и питьё — в них всё дело. Мы готовим их особым способом, обрядовым. Запечатываем простенькими наговорами, добавляем в них свою кровь. А вы люди пришлые — кровь у вас давным-давно другая, наговоры на вас наши не действуют, вы ведь под защитой церковных печатей. Наше мастерство вам не поможет, только навредит.
Вот как спокойно и складно всё рассказала. Ясно и доходчиво. Наверное, потому что её совершено не смущал этот взгляд, который будто на весах тебя взвешивал, будто всё подмечал, помогая своему владельцу выносить тебе молчаливый приговор.
Потому что сидевший напротив меня человек, окутанный мягким светом свечей в густеющих сумерках, привык всех судить и оценивать, привык командовать и распоряжаться.
А ещё наверняка привык добиваться желаемого, потому что в ответ на объяснение Тусенны кивнул и произнёс.
— Ну а перевязывать-то вам не запрещено? Любую чёрную работу делать, с которой и походный лекарь справится. Выбитую руку вправить, глубокую рану зашить, отвар от лихорадки приготовить? Это может пригодиться в наших-то условиях. Мы всё-таки в Тахтар не прохлаждаться пришли.
Я взглянула на Няньку и едва не фыркнула от возмущения — на широкое морщинистое лицо Тусенны вновь выползла та хитрая улыбка с прищуром, которой она одарила главу «Медведей» во дворе — северянин Няньке откровенно нравился.
— Не запрещено. Это мы, конечно, сделать сможем. Это у нас и не только ворожеи могут. В Тахтаре девок с умелыми руками и знаниями в целительстве с полдюжины, поди, наберётся.
— Я своими людьми дорожу, — отозвался Эревин и потёр костяшкой указательного пальца заросшую тёмной щетиной щёку. — Уверен, в городке немало умелиц, но предпочту руки верные и знающие. Поэтому, надеюсь, ворожея с верескового холма нам не откажет.
— Если вашему походному лекарю понадобится помощь, мы, конечно, не откажем, — со старательным безразличием отозвалась я.
— Наш походный лекарь остался лежать на Эрсейском плато. Его разорвало надвое стараниями одного из одарённых соратников местных Баронов, — прорезавшаяся в его голосе сталь заставила меня сглотнуть. — Как, однако, несправедливо устроена жизнь: ваши дары целительства на нас не действуют, а вот все остальные ваши умения — более чем.
С этими словами он отодвинул тяжеленное кресло и встал из-за стола. За ним тут же последовали его воины. Северяне попрощались, поблагодарили за гостеприимство, и вскочивший со своего места Солоп, бросив в нашу сторону хмурый взгляд, вместе с остальными важными тахтарцами бросился провожать воинов в их временное жилище.
Глава 7
Мы с Нянькой остались в опустевшей общинной зале. Впрочем, ненадолго. Проводив мужчин до порога, вернулись служки и принялись убирать со стола.
Щёки до сих пор горели. Надо же как придавил своими словами напоследок… Словно кулаком впечатал. И то, что я никак не могла знать о героической гибели их лекаря, почему-то избавиться от стыда не помогало.
Но ведь и меня можно понять. Вся эта резкость, норовистость, желание дерзить — от нервов. Пожалуй, я не стала бы так себя вести, если бы не путавший мысли страх за всё сразу.
Если бы не поселившиеся под ребром иголки, напоминавшие о себе каждый раз, стоило имперцу перевести на меня взгляд.
Всё это вихрем пронеслось в голове и сгинуло куда-то, когда Нянька, кряхтя поднялась со своего места.
— Сравнил хрен с пальцем, — проворчала она и, позволив тут же подскочившей девчонке отодвинуть тяжёлое кресло подальше, освободив проход. — Мы-то не о равноценном даре говорили. Не о магии целительной! Всего-то лишь о ворожбе…
Потом обернулась и глянула на меня.
— Ну, разве что речь шла о тебе.
Ах, это она о последних словах Эревина… Я кивком поблагодарив расторопную служку и поспешила вслед за Нянькой.
— Вот я и говорю, что он, должно быть, чует одарённых. Он что-то во мне заподозрил.
