Как же все неправильно складывается.
За своими размышлениями я не сразу заметил, что дыхание Ветер изменилось, но сомнений у меня не было — она проснулась, а я не успел вовремя убрать руку от ее волос. Вот только она оказалась расторопней меня и попыталась сделать вид, что проснулась несколько позже. Что ж, в который раз убеждаюсь, что ума и хитрости ей не занимать. Еще бы характер покладистее, цены бы ей не было. И парней вокруг бы поменьше.
— Я долго спала? — спросила Ветер, поспешно поднимаясь.
— Нет, — ответил я, тоже вставая на ноги. — Но нам действительно лучше двигаться дальше. Неизвестно, как далеко еще идти.
— Согласна, — нащупывая мою руку, ответила Ветер. — Не будем терять драгоценное время.
Вот и еще одна ее странность. При тотальной беспечности и легкомысленности девушка, попав в, казалось бы, безвыходную ситуацию, оставалась совершенно спокойной. Чувствовалось, что она боится и прекрасно осознает происходящее, но ни истерик, ни даже намека на какую-либо растерянность не проявляла. Я и раньше замечал за ней странные перепады в поведении. В одни моменты она вела себя как взбалмошный ребенок, в другие — как абсолютно взрослый человек, имеющий немалый жизненный опыт за плечами. Взять хотя бы тот раз, когда она накричала на меня у гнезда госрида. Ведь она действительно не столько возмущалась, сколько отчитывала, безошибочно указывая на все мои промахи и недочеты. Ни одному нормальному студенту в голову не придет рассматривать преподавателя с точки зрения его педагогического профессионализма. Они же даже значение этого слова не всегда понимают. Я отлично знаю, как студенты любят обсуждать магистров, сплетничать за их спинами, давать обидные или несуразные прозвища, жаловаться на как будто необоснованные придирки, ныть, что преподаватель непонятно объясняет и много задает. Но ни один студент никогда не посмеет все это высказать в лицо магистру, в какой бы ситуации он ни находился. Указать магистру на его ошибки может только начальство или другой магистр. А глядя на то, как Ветер руководит своей группой, мне иногда начинало казаться, что это она ее куратор, а не я. И это при том, что учебный год только-только начался.
Часа через два нашего продвижения пол и стены прохода стали заметно выравниваться, количество камней под ногами тоже уменьшилось, а еще через час я уткнулся носом в дверь. О том, что это не просто тупик, свидетельствовало наличие ручки, которую мне удалось нащупать. Еще через полчаса нам с Ветер удалось ее открыть.
В образовавшийся проход хлынул яркий свет, и мне пришлось зажмуриться, поэтому я не сразу понял, куда мы попали. А когда понял, даже вернувшаяся ко мне магия не обрадовала меня.
Обугленные стены расплавленного камня напоминали воск черной плачущей свечи, плитка пола давно потеряла свой рисунок, местами превратившись в сплошную спекшуюся массу. Головешки, обломки камней, дерева, превратившегося в уголь, и покореженного металла, когда-то бывшего оружием, стали главным украшение этого места. Я, ничего не видя, шел по широкому коридору к главному залу. В моих ушах звенел шум давно оконченной битвы, кричали люди, рычали твари, звенел металл и громыхали заклинания. Вот здесь Рандорис сделал свой последний вдох, разрывая пасть одолевшей его твари, здесь Алика, отдав нам свои последние жизненные силы, вместе с ними отдала приказ: «Уничтожьте его. Сделайте что угодно, но закройте прорыв. И уничтожьте его». Здесь закрыл и больше не открыл свои глаза мой лучший друг…
Я стоял посреди огромного зала, слушал свистящий ветер, прорывающийся сквозь запыленные осколки витражей, и узнавал и одновременно не узнавал это место.
— Я здесь была, — раздался за моей спиной тихий, почти переходящий в шепот испуганный голос Ветер. — Я помню. Я здесь умерла…
Ветер Елизаветандреевна
Это был сон. Просто потому, что все это не могло быть реальностью. Он часто снился мне после смерти родителей. Огромный черный зал с высокими стрельчатыми окнами с разбитым витражом. Только во сне было много дыма, полыхал огонь, кричали люди и мелькали какие-то черные тени. Я лежала на каменном полу, не в силах подняться. Отчаяние и боль от того, что я не успела, затапливали меня. А еще невероятная злость на себя и всепожирающая тоска. Сожаление. Отчаяние от того, что вовремя не поняла главного, а теперь уже поздно. Силы покидали меня. Я чувствовала, как холодеют мои пальцы, как Тьма — не моя, ласковая и послушная, а чужая, холодная и голодная — подступает ко мне. Я знала — это конец. Я знала, что больше не увижу ее. Я знала, что мне нет прощения. И лишь маленькая искра надежды, что остался еще один крохотный огонек жизни, кому я нужна, не давал окончательно скатиться в бездну безумства. Пусть я была не права, но она должна жить, и моя Тьма рано или поздно найдет ее.
— Я здесь была. Я помню. Я здесь умерла… — прошептала я, осторожно касаясь обломков, покрытых толстым слоем пыли и паутины. Все казалось таким странным и каким-то неправильным. Реальность зала пугала. Как и его запустение…
