И бросила факел в огонь. Быстро выхватила из-за пояса иссушенную когтистую лапку и сотворила ею знак, который, как откуда-то знала, соединит ее с Кощеем. И едва не задохнулась, так вдруг пахнуло на нее паленой человеческой плотью. Но только на миг, ибо исчезло вдруг все, и тела горевших исчезли. А откуда-то из гудевшего пламени словно вздох раздался, глухой и громкий одновременно, будто кто-то с силой втянул в себя воздух.
Малфрида, кашляя и сгибаясь пополам, отступила от дыма и жара и оказалась в руках Свенельда.
– Совсем рехнулась? Еще бы миг, и в огонь бы шагнула.
– А ты бы пожалел?
Свенельд отвел ее прочь, лицо суровое. Потом все же спросил:
– Я выкуплен? Я ведь, как ты и наказывала, самые лучшие золотые блюда на стол выставил, кубки византийской работы не пожалел.
– Все верно, посадник. Но это еще не все.
– Ну что ж…
Он судорожно вздохнул, оглянулся, когда с треском рухнула кровля бани, взметнув к небу сноп горящих искр. Лицо Свенельда было бледным и решительным.
– Ольга приказала через день выступить на древлян. Пока только с малой ратью.
– Знаю.
– Все-то ты знаешь!
Он казался раздраженным. Пошел прочь, ничего больше не добавив.
Позже, когда дворня растаскивала остатки сгоревшей бани, люди только дивились, до чего сильный жар был. Все выгорело – ни сосудов драгоценных, ни костей проклятых древлян не осталось, сгорело все, как и не было ничего.
За переправой через речку Тетерев начиналась древлянская земля.
Поезд[75] княгини Ольги сделал тут последнюю остановку, перед тем как двинуться в этот чародейский, глухой край.
О чародействе княгине всю ночь рассказывали местные порубежные десятники. Мол, страшно на той стороне Тетерева, дико, жутью веет. Раньше все не так было, раньше они то и дело с местными древлянами сходились, приторговывали, на гулянки местных девок приглашали, обозы постоянно переправлялись по мосту. А теперь… Древляне ушли неведомо куда, а те, что появляются, вроде как и не люди вообще. Посмотреть – вроде люди, а как вглядишься – лица у них теперь диковатые и бессмысленные, как вырезанные на истуканах на капище, далекие от всего земного. Вот и стали гнать их прочь, а те, кто отважился пойти в тот лес за рекой, – сгинули. Да и если скотина забредала на ту сторону Тетерева, за ней из опасения не ходили, а сама она никогда не возвращалась.
Слушая все это, Свенельд только хмыкнул.
– У страха глаза велики. Порубежники, похоже, сами себя пугают. Скоро будут вздрагивать от всякого шороха и маму звать.
Но по Свенельду не поймешь, шутит он или серьезен. И когда он вечером вышел к переправе через Тетерев – к нему никто не захотел присоединиться.
Посадник смотрел на переправу. Некогда его стараниями тут перекинули мост – мощный, уже почерневший от времени, целиком сложенный из исполинских дубовых стволов. Теперь же посредине его зиял проем, – стражи разобрали кладку, словно надеялись так закрыть путь нежити с той стороны. Герои, ха! Завтра же он заставит их залатать пробоину, чтобы не бездельничали и не пороли напраслину. А то как им на тот берег перебраться, не вплавь же через реку пускаться с пресветлой княгиней?
Свенельд в душе не одобрял желание Ольги самой отправиться посмотреть, что творится у древлян. Но ее разве переубедишь! И если она кого и слушает, то только Малфриду. Но именно чародейка посоветовала Ольге пойти в поход, чтобы древляне убедились, будто княгиня по своей воле к ним едет, причем с малой дружиной. Тогда они поверят, что сладилось их сватовство, не будут волноваться, куда оба их посольства пропали. Иначе… Иначе они сами пойдут на Русь. Как с войсками, так и с помощью темных сил, которых у них нынче столько, что и сказать страшно. А Русь сейчас еще слаба, еще не собраны войска с отдаленных краев, еще мнят о себе что-то удельные князья. И пока надо выиграть время.
Посадник зол был на такие советы своей боярыни, но понимал, что думает сама Ольга. Если она покажет, что не боится древлян, ей дадут войска. Но сам он переживал за Ольгу, зная лучше других, насколько хитры и коварны древляне. Ведь не единый год был у них посадником. Да и с чародейством их недобрым сталкиваться приходилось. Даже сейчас, когда Свенельд стоял на берегу Тетерева, ему казалось, будто что-то глядит на него из лесного сумрака. Лес-то на той стороне… Ранее Свенельд в теплое время к древлянам не ездил, все больше в холодную пору, когда полюдье начиналось. Может, поэтому древлянский берег казался ему словно незнакомым, чужим, зловещим.
Лес на той стороне и впрямь выглядел неприглядно. У реки он зарос деревьями, любящими воду, – серым тополем, осокой, ивой. Но Свенельд помнил, что некогда там было открытое пространство, а ближе к чаще он сам еще в первый год посадничества повелел расчистить просеку, проложить большак. Но где теперь тот большак? Только деревянное изваяние Велеса Путевого[76] в кустах указывало, где некогда начинался путь. Теперь же даже само изваяние божества дорог едва проглядывает из оплетавших его вьющихся растений, словно укутал его кто. А дальше…
