Свенельд ощущал досаду: вот докажи теперь княгине, что некогда он сам следил за проложенным большаком, что ранее тут совсем близко стоял первый погост, еще при Олеге поставленный, куда свозили древлянскую дань. Теперь же Свенельд был уже не уверен ни в чем. Не было тут более привычного большака, где и конному отряду несложно было проехать, где волокуши[78] с поклажей таскали, где путника встретить было столь же привычно, как в лесной долине Хрещатика под Киевом. Теперь же тут глушь и мрак, все заросло травой и мхами, какие в этой глухомани будто и солнца никогда не видели. Сучья в навалах бурелома торчали то как острые мечи, то будто руки утопленников. И все же, когда за очередным завалом блеснула вода небольшой лесной речушки, путники обрадовались. Ведь река – это уже путь, это движение, выход к поселениям.
Рано обрадовались. Ибо не успели и разойтись как следует, опять пришлось останавливаться: тропа вдоль реки была перегорожена почти сплетенными нависшими деревьями. Кмети ругались, вновь брались за топоры. Ольга, устав сидеть в седле, решилась сойти с коня, даже отошла с Малфридой чуть в сторону, смотрела бобровые запруды на лесной речке. Самих бобров хотела увидеть, однако Малфрида сказала, пусть не надеется:
– Бобры, как и лесная нежить, сейчас просто наблюдают за нами. Им любопытно.
– Что, неужто и нежить любопытствует? – попробовала отшутиться Ольга.
Малфрида смотрела куда-то в сторону, потом показала рукой. Ольга взглянула и… слова не могла молвить.
Там, в полумраке под деревьями, она явственно увидела странное: мелькали беззвучно в хороводе некие существа в легких рубахах бледно-зеленого цвета, почти сливавшиеся со стволами осин, между которыми они вели свое коло. Нечеловеческая легкость и гибкость была в движениях странных пляшущих силуэтов, но не было в их плясе радости и ликования. Еще Ольга могла различить сквозь их рубахи очертания тел, видела, как легко завивались их зеленоватые волосы, а вот лица какие-то блеклые, почти неразличимые, полупрозрачные.
– Нявки это – души умерших лесных мавок, – почти буднично пояснила рядом Малфрида. – А сама мавка вон она, почти над нами.
Ольга так и обомлела, увидев почти прямо над собой прильнувшую к дубовой ветке странную девицу, растрепанные волосы которой смешивались с листвой. Мавка наблюдала за ними блестящими темными глазами, а как встретилась взором с княгиней, сразу улыбнулась – задорно и насмешливо. У княгини же волосы шевельнулись под облегавшим голову покрывалом: видела, как сверкнули в полумраке тесно сидящие мелкие зубы лесного духа. И стало ясно, что мавка эта и молода и стара неимоверно, так как возраста у нее нет, что она вообще не живет – она нежить.
Княгине стало страшно, но Малфрида спокойно стояла рядом, и Ольге достоинство не позволило кинуться прочь. Просто молча повернулась и пошла к людям. Малфрида двинулась за ней, как будто загораживая княгиню от внимания леса. А две другие сопровождавшие княгиню женщины – старая горничная и молоденькая чернавка – словно и не заметили ничего. Ни духов, ни мавку в ветвях. Зато борть на сосне углядели, большую, дубовую, долбленую. Такую устанавливают на дереве один раз и навсегда, укрепив крепкими сырыми ремнями. Медоносов в лесу хватало, и прислужницы Ольги стали беспечно переговариваться, вспоминая, как некогда покупали на рынке древлянский вересковый мед, сладкий, легкий, хмельной. Теперь-то такого долго не удастся попробовать.
Ольгу подивило, как эти люди не ощущают, не видят того, что происходит вокруг. Самой же ей выказать страх не позволяла гордость. Малфрида взглянула на нее с уважением, хотя видела, что Ольга стала белее облегавшей ее щеки вуали. Хотела даже подбодрить ее, сообщить, что пока волхвы шепчут подсказанные ею наговоры, нежить близко не подступится. Но тут внимание ведьмы привлек Претич, который вдруг стал волноваться. Пара его людей заметили за деревьями какую-то тень да отошли поглядеть, и как в полынью канули. Их сперва стали кликать, но попусту. Претич уже вознамерился отправить кого из кметей на поиски, но Малфрида его удержала:
– Отдай их в жертву лесу, воевода. Кто-то должен был пострадать, дабы мы прошли, иначе нельзя. Остальным же это наукой будет.
Претич сперва не соглашался. Отдать собственных кметей в жертву лесу? Да с какой стати? Однако и впрямь ни у кого больше не возникло желания отправляться в заросли, наоборот, сбились в кучу, двигались бок о бок, некоторые даже положили руки на рукояти тесаков, копья держали наизготовку, словно в любой миг ожидали нападения. Но тихо все было. Так тихо, что… Никто не хотел признаваться, что ему страшно. И видя, как люди упали духом, Свенельд повелел запевать песню. Сам же первый и начал:
Воины сперва нестройно стали подхватывать:
