Она не знала чего ждать, но помнила: «Перекрестись двенадцать раз и зло не тронет тебя». Ева не могла креститься – она была ведьмой. Но понимала, что двенадцать – это, скорее, хорошо. Хотя… Да, она была ведьмой. Но она так мало знала! Как же ей сейчас не хватало ее вездесущей тени – Пилигрима. Он всегда знал больше. Но сейчас она не могла у него спросить, как делала это раньше. Пилигрим исчез восемь с лишним месяцев назад. Последний раз, когда он был рядом, она слышала только его голос. Она знала, почему он ушел. Но от этого сейчас было не легче.
Однако все случилось совсем не так, как она предполагала. Роды длились долго. Ева знала, что где-то рядом Фабио. Между схватками она закрывала глаза и видела, как он ходит вдоль коридора: сначала в одну сторону, потом в другую. Он садился, тут же вставал, воздевал руки к потолку и требовал у кого-то, чтоб его жена уже, наконец, родила.
От увиденного Еве становилось смешно, и она тихо смеялась, пока не начинались новые схватки. Это длилось несколько часов. Еве казалось – целую вечность. Теперь она знала: быть ведьмой – не значит легко рожать. Но самое важное откровение ожидало ее впереди. Ребенок, маленький сын Евы и Фабио, появился на свет уже после полуночи. Он родился не двенадцатого, он родился тринадцатого числа. А что это означало – Ева уже знала. Поэтому, когда она слушала его первый в жизни крик, она счастливо улыбалась.
***
Ева была в палате одна. За окном все еще была ночь. Ее оставили, чтобы она могла поспать, но она не спала. После таких тяжелых родов у нее уже не должно было остаться сил для бодрствования. Но ведь она была ведьмой – сил в ней было достаточно для десятерых. Она знала, что Фабио поехал домой к Энцо и Паоло. Она знала, что здесь, рядом, спокойно спит ее только что родившийся малыш. Она знала, что все хорошо, и ей не о чем беспокоиться.
Но было еще кое-что, о чем она не знала, а скорее догадывалась – чувствовала. Тонкий слух ведьмы улавливал знакомые звуки, ее ноздрей касался едва уловимый знакомый запах, но главное – ее сердце, та половина, что все еще билась в ее груди, ощущала близость встречи с тем, кого она не видела уже очень давно. Ева не могла сейчас спать. Она ждала.
И наконец услышала тихий, как дуновение ветра, голос:
Ева улыбнулась.
– Тебя долго не было.
Она подняла глаза. Светловолосый юноша с бледно-голубыми глазами и слегка печальной улыбкой стоял возле окна. Черное перо и маленькая кожаная книжечка лежали на подоконнике.
– Ты не хотел меня видеть, поэтому не приходил? – спросила она его.
– Я не приходил, потому что не был тебе нужен, – просто ответил он.
– А теперь?
– Теперь я знал, что я тебе нужен.
Ева помолчала, не зная как продолжить разговор.
– Эти стихи… Это ведь не исповедь? – наконец произнесла она.
– Нет. Это просто стихи, – скоро ответил он.
– Чьи они? Твои?
Ева видела, как он улыбнулся.
– Ты же знаешь, я не пишу стихов.
– Тогда чьи они?
– По правде говоря, – Пилигрим опять улыбнулся, но в этой улыбке было что-то загадочное, – эти стихи еще не написаны.
Ева смотрела на него с непониманием. Что ж, он всегда знал больше.
– Ты говоришь загадками. Но это неважно. Сегодня родился мой сын, – сообщила она без всякого перехода.
– Поздравляю.
– Спасибо.
Ева искоса глянула на Пилигрима.
– Он родился раньше срока. Тебе известно почему?
– Вчера было двенадцатое число. Это мое число, ты же знаешь. В этот день иногда, очень-очень редко, мне дается возможность кое-что изменить.
– Что же? – спросила Ева, не отрывая взгляда от нежного лица Пилигрима.
– Например, путь новорожденной души.
Ева снова улыбнулась, но в этот раз немного насмешливо.
– Я думала, ты умеешь только собирать людские исповеди.
Пилигрим опустил глаза, не обижаясь на ее насмешку.
– Я говорил, что не умею чинить людей, – сказал он, не поднимая глаз, а когда поднял, добавил: – Я забочусь только об их душах.
Ева посмотрела очень пристально. В ее взгляде была спокойная и сдержанная благодарность.
– Мой сын родился тринадцатого числа. Теперь у него есть ключ и замок, а это значит, что…
– Это значит, что тот, у кого в глазах пропасть, получит на одну душу меньше, – закончил он вместо нее.
Ева улыбнулась и очень тихо сказала:
– Спасибо.
Он не ответил, только коротко моргнул, скрыв от нее на мгновенье свои бледно-голубые, как утреннее небо, глаза.
– Души тех, кто меня окружает, под замком, который нельзя открыть. Зло не сможет прикоснуться к ним через меня. Теперь я могу не волноваться о них. Меня беспокоит только один. Он беззащитен. А он мне очень дорог. Я не хочу, чтобы кто-то у него украл его путь и повел к пропасти.
– Ты говоришь о мальчике, который любит тебя и называет матерью? – спросил Пилигрим.
Ева прикрыла глаза и едва заметно кивнула, подтверждая его слова.
