Она совершила преступление и должна понести наказание — стать игрушкой самого страшного человека королевства и быть ею до тех пор, пока он не насладится местью сполна. Но как жить во власти чудовища, если сердце принадлежит другому? Как не потерять себя в сумерках ненависти и боли? А может быть, тот, кого она осмелилась полюбить, и вовсе не достоин этого чувства, подобного бриллианту?
Его привезли на закате, когда чернильные тени стекали вниз, к подножию замка Энц, а багровое солнце тонуло в море. Тетка Джема как раз начала готовить ужин и погнала Дани за водой. Единственным источником пресной воды был колодец посреди замкового двора, и вот оттуда-то Дани и наблюдала за тем, как нового узника почти волоком тащили два дюжих инквизитора, и еще один чеканил шаг следом. В сером свете сумерек взгляд выхватил слипшиеся от крови темно-русые волосы, аккуратную щегольскую бородку, что само по себе казалось неуместным, как будто узник только что вышел от цирюльника. Она не успела разглядеть его лица, да и не важно это было… наверное, не важно. Через несколько минут процессия скрылась из виду, Дани вздохнула, заправила под платок выбившиеся пряди, и подхватила тяжелое ведро.
Раз-два-три-четыре… восемь. Десять.
Десять ступеней, скользких от оседающего осеннего тумана, истертых сотнями и сотнями башмаков. Десять ступеней, чтобы дотащить тяжеленное ведро до кухни. Поворот налево, еще пятнадцать шагов. Толкнуть дверь, вдохнуть запах дыма, пригоревшего жира и мясного бульона. Дани всегда считала шаги. Ведро было большим и тяжелым, а она — тщедушной и слабой. Никчемной, как говорила Джема. Кто б тебя еще подобрал, помойную крысу. Скажи спасибо, что в такое замечательное место тебя взяли.
Дани всегда молчала в ответ и опускала взгляд.
Ну да, прекрасное место. Замок на островке, тюрьма для магов с темным даром. Или для тех, кто оказался неугоден Его Величеству, но кого решили не казнить прилюдно, а спровадить на тот свет без лишней суеты. Все необходимое привозят раз в месяц на лодке. Бежать некуда. И ни одного механоида в округе, на которых темный дар мог бы повлиять, выдернуть из-под власти подчиняющей магии.
…Джема готовила ужин. В тот момент, когда Дани распахнула дверь и заволокла внутрь ведро, Джема крошила капусту, энергично постукивая ножом по толстой доске и смешно вытягивая при этом жилистую шею. Она до жути была похожа на гусыню, такая же нескладная, носатая и злая. Несвежий чепец покрывал седеющую жидкую шевелюру. Рукава серого платья были закатаны по локоть, открывая взгляду худые, перевитые толстыми венами и очень сильные руки — синяки после щипков тетки сходили очень долго.
Дядька Фольм, смотритель замка, сидел тут же, за столом, и ел простоквашу, черпая ее ложкой из треснувшей миски. Он был гораздо толще Джемы, а оттого несколько добрее, но эта его доброта казалась Дани наигранной и лживой. Фольм улыбался, а сам так и норовил то по берду погладить, то к стене прижать, как будто невзначай, и тогда приходилось уворачиваться от его слюнявого рта. Чего нос воротишь, маленькая дурочка? Не обижу, будешь как сыр в масле кататься. Ему и в голову не приходило, что Дани совсем не хотелось быть сыром, и уж совсем не хотелось кататься в масле предлагаемым образом.
— Явилась? — глубоко посаженные глазки Джемы впились в Дани, буравя, почти ощутимо царапая кожу, — небось, Эльвина ждала, потаскуха?
Дани промолчала и опустила глаза.
Эльвин был четвертым — и последним жителем замка Энц. Его приставили выполнять тяжелые работы по хозяйству, он был молод и силен, и время от времени помогал Дани выносить помои и таскать поленья для растопки. У Эльвина голубые глаза искрились весельем, а густая вьющаяся шевелюра цветом напоминала спелую пшеницу. Дани как-то заметила, что тетка Джема в присутствии Эльвина дышала чаще обычного и как будто случайно приспускала сорочку с плеча. Эльвин ничего странного в поведении Джемы не замечал, а вот на Дани тетка взъелась. Ей постоянно мерещилось, что та заигрывает с молодым и привлекательным мужчиной.
— Что молчишь? Отвечай! — Джема отложила нож и двинулась вперед, угрожающе наклонив голову и еще больше вытягивая шею.
— Я не ждала Эльвина, — пробормотала Дани и попятилась, — простите, ведро тяжелое.
— Никчемная потаскуха, — пробормотала Джема, — только и умеешь, что ноги раздвигать. Когда тебя уже Всеблагий приберет?
— Перестань, — подал голос Фольм, — не о том думаешь. Я ж тебе утром приказ показывал.
Взгляд Джемы отлепился от Дани и неохотно переполз на багровую физиономию благоверного. Пышные усы и брода Фольма были измазаны простоквашей, и Дани едва не хихикнула в кулак, но опомнилась и, воспользовавшись моментом, ускользнула в свой уголок. Присела на край деревянной кровати и стала дышать на замерзшие пальцы. Вода в колодце была студеной.
— А что я должна делать теперь? — сварливо отозвалась Джема, — это дело инквизиции, кого они сюда привозят. Привезли и привезли. Годик посидит в холоде, кровью начнет харкать, а там и Всеблагий приберет…
— Ты не понимаешь, — в голосе Фольма появилось раздражение, — это же принц. Кровный наследник. Случись что с Маттиасом, или с Шедаром, приедут за этим. Кровь не водица.
— Так а я при чем?
