— Да. Вода здесь поднимается и опускается сильнее локтей на десять, потому что тут, в теснине и устье реки, возникает так называемое приливное эхо, или как там его именуют моряки.
Геральт глядел на мыс, на Драконьи Клыки, вгрызающиеся в гудящий, вспененный прибой.
— Эсси, а когда отлив начнется?
— Что?
— Как далеко отступит море?
— А что? Ах, поняла. Да, ты прав. Оно отступит до линии шельфа.
— Линии чего?
— Ну как бы полки, образующей дно, плоского мелководья, резко обрывающегося на границе глубины.
— А Драконьи Клыки?
— Они точно на краю.
— И до них можно будет дойти посуху? Сколько времени будет в моем распоряжении?
— Не знаю, — поморщилась Глазок. — Надо расспросить местных. Но не думаю, Геральт, что это удачная мысль. Посмотри, между сушей и Клыками камни, весь берег изрезан заливчиками и небольшими фиордами. Когда начнется отлив, там образуются ущелья, котлы, заполненные водой. Не знаю…
Со стороны моря, от едва видимых скал, донесся плеск. И громкий певучий окрик.
— Белоголовый! — кричала сирена, грациозно перескакивая с гребня одной волны на другую и молотя по воде быстрыми изящными ударами хвоста.
— Шъееназ! — ответил он, махнув рукой.
Сирена подплыла к камням, встала вертикально в пенящейся глуби, обеими руками откинула волосы на спину, демонстрируя при этом торс со всеми его прелестями. Геральт кинул взгляд на Эсси. Девушка слегка зарумянилась и с сожалением и смущением на мгновение кинула взгляд на собственные выпуклости, едва обозначенные под платьицем.
— Где мой? — пропела Шъееназ, подплывая ближе. — Он должен был ждать.
— Ждал три часа и ушел.
— Ушел? — высокой трелью удивилась сирена. — Не стал ждать? Не выдержал каких–то несчастных трех часов? Так я и думала. Ни капли жертвенности! Ну нисколечко! Противный, противный, противный! А что делаешь здесь ты, белоголовый? Прогуливаешься с любимой? Прекрасная пара, только вот ноги вас уродуют.
— Это не моя любимая. Мы едва знакомы.
— Да? — удивилась Шъееназ. — А жаль. Вы подходите друг другу, прекрасно смотритесь рядом. Кто она?
— Я Эсси Давен, поэтесса, — пропела Глазок с акцентом и мелодичностью, по сравнению с которыми голос ведьмака звучал как воронье карканье. — Приятно познакомиться, Шъееназ.
Сирена шлепнула ладонями по воде, звучно рассмеялась.
— Как хорошо! Ты знаешь нашу речь! Даю слово, вы поражаете меня, люди. Воистину, нас разделяет вовсе не так много, как утверждают некоторые.
Ведьмак был удивлен не меньше сирены, хоть и мог предполагать, что образованная и начитанная Эсси лучше его знает Старшую Речь, язык эльфов, певучую версию которого использовали сирены, водороски и нереиды. Ему должно было быть ясно также и то, что певучесть и сложная мелодика речи сирен, осложнявшие ему общение, Глазку его только облегчали.
— Шъееназ! — воскликнул он. — Кое–что нас все–таки разделяет, и порой этим оказывается пролитая кровь! Кто… кто убил ловцов жемчуга там, у двух скал? Скажи!
Сирена нырнула, взбурлив воду. Через секунду снова выскочила на поверхность, а ее красивое личико съежилось в противной гримасе.
— Не смейте! — пронзительно крикнула она. — Не смейте приближаться к Ступеням! Это не для вас! Не ссорьтесь с ними! Это не для вас!
— Что? Что не для нас?
— Не для вас! — воскликнула Шъееназ, бросаясь всем телом на волны.
Высоко взметнулись брызги. Еще мгновение был виден ее хвост, раздвоенный узкий плавник, бьющий по волнам. Потом она скрылась в глубине.
Глазок поправила волосы, взвихренные ветром. Она стояла молча, наклонив голову.
— Не знал, что ты так хорошо владеешь Старшей Речью, Эсси.
— И не мог знать, — ответила она с горечью в голосе. — Ведь… ведь мы едва знакомы.
— Геральт, — сказал Лютик, осматриваясь и принюхиваясь, будто гончий пес. — Тут жутко воняет, не считаешь?
— Как сказать. — Ведьмак потянул носом. — Я бывал в таких местах, где воняет еще хуже. Тут — всего–навсего запах моря.
Бард отвернулся и сплюнул меж камней. Вода булькала в каменных распадах, пенясь и шумя, приоткрывая промытые волнами, заполненные галькой расселины.
— Глянь, как все здорово высохло. Куда подевалась вода? Что они такое, эти отливы и приливы? Никогда не задумывался?
— У меня были другие заботы.
— Думаю, — Лютик слегка вздрогнул, — там, в глубине, на самом дне чертова океана, сидит преогромнейшее чудище, толстая чешуйчатая уродина, жаба с рогами на мерзкой башке. И время от времени засасывает воду, а с водой все живое и годное в пищу: рыб, тюленей, черепах — все. А потом, насытившись, вырыгивает воду — и получается прилив. Как думаешь, Геральт?
— Думаю, что ты глуп. Йеннифэр когда–то сказала, что приливы и отливы вызваны Луной.
Лютик захохотал.
— Какая ерундистика! Что общего у Луны с морем? На Луну только собаки воют. Купила тебя, Геральт, твоя врушка, посмеялась над тобой. Насколько мне известно, не в первый раз.
Ведьмак не ответил. Он смотрел на блестевшие от воды камни в проточинах, открывшихся при отливе. В них все время вздымалась пена, но похоже было, что пройти удастся.
