Я понимаю это. Как и то, что он носил её по праву. А потом что? Уступил? Отдал? Ушел туда, где сила и умения его нужнее? Спросить бы… но не спрошу.
Кивок-поклон.
Рука на мече.
- Я пришел, - говорит он. – Спасибо.
- За что?
- За шанс…
- Возможность, - голос девочки в богатых одеждах почти неслышим. Но сама она встает подле. И я вижу каждую жемчужину на сложном её уборе. – Я… я хочу их увидеть. Отца, братьев… это ведь я виновата, что… получилось так!
Она вглядывается в кипящую бурю.
- Я не хотела…
А из-за черты выходят…
Мама?
И отец.
За руки держатся. И снова смотрят друг на друга. А потом на меня. Какие они… красивые в своей любви. И наверное, я им завидую.
Немного.
Дед?
Он тоже?
- Имею право, - ворчит он, встряхиваясь, и я вижу, как его окутывает знакомый золотистый свет. Он, правда, какой-то рваный, неровный, будто золото это тронуто ржавчиной.
Золото не может ржаветь?
Но я же вижу. И еще знаю, что он сам виной… гордыня – тоже грех.
А следом из тьмы выходит паренек, такой вот…
- Федор? – я знаю ответ. И он кивает. Улыбается. И прикладывает палец к губам, мол, молчи. А потом все же касается меня, и это прикосновение обжигает силой. В нем она светлая и чистая.
По белой же стене ползут новые трещины.
Лица…
Лица…
Все же их, мертвых, злых, больше… а мы вот…
- Инте-р-р-ресно… - мурчит разноцветная кошка, выходя из ниоткуда. Только кошкам подобное дано. Она садится и начинает умывать морду, чтобы в следующее мгновенье превратиться в женщину.
Доспех?
Из вороньих перьев? Верю… она грозна, и призраки на мгновенье отступают, когда она встает между ними и мной. А рядом…
- Матушка, в вашем возрасте надо бы себя поберечь…
- Поговори у меня еще, бестолковый мальчишка…
- Надо же, какие у вас знакомства, - тихо произносит Поздняков.
- Это дед. По отцу. И прабабушка, - я отвечаю тоже шепотом.
- Что ж, тогда героическая смерть, возможно, не будет совсем уж бессмысленной.
Некромант, чтоб его. Оптимизм так и рвется в люди.
- Я не хочу умирать!
- А кто хочет-то? – Поздняков меланхолично пожимает плечами.
Брюок обернулся и, нахмурившись, одарил Позднякова взглядом, от которого у нормального человека появились бы мысли о бренности бытия и необходимости в срочном порядке посетить нотариуса. Или душеприказчика… но у нормального.
Завещание, подозреваю, Поздняков составил давно. А потому лишь поклонился.
- Недоброго вам дня, - сказал он с улыбочкой. – Но рад встрече, поскольку…
А дед мой… дед мой переменился. Джинсы драные? Футболка? Он развел руки, и те покрылись перьями, которые сложились узором. И вот уже между зверем из душ и тумана встал воин в черном доспехе.
Два воина.
Щит.
Меч…
- Я знал, что дождусь своей битвы… - эти слова потонули в шелесте. И туманный змей поднялся, чтобы выдохнуть…
Души.
Белые.
Ледяные, что стрелы. Замерзшие здесь, стянутые потусторонним местным льдом. Они устремились, чтобы сгореть в пламени креста.
- Вот так и стой, - велел некромант, удержав меня, ибо удар душ был настолько силен, что я покачнулась. – И держись…
Его сила окутала меня. Но больше она не была тягучей или темной, удушающей и вовсе казалась почти родною.
- Тяни, девочка, бери, сколько надо, только держись… от меня… от них… - он заговорил ласково. А я… я стояла. – Сейчас эту глыбину живенько расколют, а по одиночке ты им упокой дашь… так что просто держись.
Что я еще могла-то сделать?
Держать крест.
Огонь.
И отпускать души, которые спешили пробиться ко мне… и смотреть, как танцует Мёдб. Брюок кружит, рисуя мечом узоры на тумане, уворачивается, уходя от ударов… и добавляется к ним отец, который больше не тень. Воет воздух, рассекаемым мечом воина в алом плаще.
А матушка становится рядом, а я вижу тот свет, о котором говорила Мёдб. Такой знакомый… он есть у дядюшки, только куда слабее. Но я беру. Свет и силу. Её. И остальных. Этого света много, но все одно недостаточно. Их слишком много.
Меж женщина в черных доспехах издает протяжный крик и, оттолкнувшись от земли, расправляет крылья. Она оборачивается вороном.
И вороньей стаей.
И меня оглушает шелест крыльев. Птиц так много, что небо становится черным, с прозеленью. Цвета крыльев. Цвета… рода.
- Эпичненько, - Поздняков смеется, только от смеха у него кровь из носа идет. Тоже черная. И я тянусь, чтобы вытереть, но некромант шарахается. И я вспоминаю, что у меня руки в огне.
В том огне, на который летят, чтобы сгореть, души…
И змея больше нет.
Есть снова белесая круговерть. Огонь.
Сила.
И ощущение, что это никогда-то не закончится. Но небо светлеет, и падают на землю вороньи перья, оборачиваясь цветами. Уже не кладбищенский лютик, но черный мак, тот, который запрещен под солнцем живых. Да и редко появляется он в мире яви.
Я только читала о нем.
Я…
- Вот и все, девочка, - говорит некромант как-то устало, и я вижу, что он бледен, почти прозрачен. – А ведь начал думать, что и на этот раз… сумею… удержаться.
Тени за спиной тают.
