В течение нескольких месяцев я работал как заведённый на смеси из ненависти и ажиотажа, невыносимое презрение к себе и жажда "всех благ" окружающим уходили в тренажёрном зале, где я проводил по паре часов в день, три раза в неделю. Поедая зелёные яблоки в промышленных масштабах, я работал над текстами, как дома, так и в офисе, пропуская мимо ушей матюки клиентов и общую суету большого оупенспейса – поле задач было немалым. Я перебрал всё написанное мной с двадцатилетия и переработал, после чего дописал ещё несколько рассказов, для такого непродуктивного автора, как я, эти месяцы были подобны рогу изобилия, всё шло в гору, покуда я не заработал серьёзную травму плеча, сильно осложнившую мне жизнь, но не отбившую к ней вкуса. Лето я посвятил врачеванию и вернувшемуся интересу к женщинам, в офисе у меня случились два ни к чему не обязывающих романа, резко прибавивших мне мотивации появляться на рабочем месте – весь этот несносный круговорот глупости и ругательств, существенно лучше переносится, когда на обеденном перерыве ты можешь запереться в «переговорке» с кем-нибудь пышущим жизнью… Стоп, странно, работа работой, но ведь была ещё белокурая Лера, ещё студентка из Питера, и барышня из конструкторского общества, и преподавательница испанского… Странно, почему я не могу разобраться в количестве женщин? В любом случае, это не столь важно, все забытые мной имена не могли стоять вровень с тем фактом, что травму мою явились лечить с двух сторон оба столпа моего женского баланса. Ян разочаровалась в своём вольном поиске новой интересной жизни, вероятно, выхватив всё то, чем жизнь и потчует девушек, отправившихся на такие поиски, её камбэк не был насыщен претензией на высокие чувства, а был простым поиском комфорта и эндорфина. В свою очередь, её антагонистка, вновь просыпающаяся в моей постели, исполнила свою партию с ненавязчивой природной элегантностью, как вода она просочилась в мою жизнь извне, используя трещины литературы и молчаливую красоту понимания… В этот раз я уже не допускал перекоса моих симпатий – я был сосредоточен на себе и своих ожиданиях касательно заокеанского издания моего сборника и продолжал работать над новым словесным полотном. В августе, где-то после того, как интернет обсудил, как коммунистический постмодернист «критикуя предложил» пойти в пешее эротическое путешествие современному классику русской словесности, я решил, что мне надо сменить обстановку как внешнюю, так и в том чулане, что работает мне черепной коробкой, а по дороге пересмотреть свои взгляды на давний камень преткновения для моей психики – петровский город на болотине, место обитания ряда моих бывших и моего племянника. Город вызывал во мне подкожное отторжение с раннего детства по причинам, не столь важным к упоминанию. Поездка вышла, мягко сказать, неудачной. Сразу же по приезду мне припомнили славу, несущуюся над моими тусовками в столице, и предложили откушать от северного стола… Благо, воспитанный в культурной семье, я знал, что не соглашаться на подобное – прямое неуважение по всем законам гостеприимства. И вот я, уже длительное время чистый от своей прожжённой развлечениями бомонда жизни, вновь оказался в круговерти знакомых шаблонов. Описывать всё не имеет смысла, да и какой интерес может представлять перемещение из одной жопы крота в другую: дождь, всплески неона, длинноногие окрысившиеся существа, которые когда-то были чьими-то дочерьми. Грязная взвесь вывода осела на дне моей головы, где-то ближе к утру на звукозаписывающей студии в здании Ленфильма. Я был окружён некоторым количеством молодых дам, упоротых смесью кокса и мефедрона: бегающие глаза, рваные движения и смех похожий на лай. Смысловая нагрузка продуцируемой ими какофонии сводилась к обсуждению инстаграма и перечислению свойств и различий любимых ими сыпучих средств для скучающих ноздрей.
Голова не то, чтобы болела, скорее в ней зудел изнасилованный здравый смысл, общество тяготило. Как известно, нимфы хороши лишь в сумерках, а поутру они проверяют на прочность твои моральные убеждения касательно неприменения насилия к слабым и глупым. В целом, у меня сложилось чёткое ощущение внезапного камбэка в некую маргинальную коннотацию моего не столь далёкого прошлого. Прогнившей вишенкой на торте посещения города над Невой стала вторая ночь, проведённая мной в обшарпанной комнате, на продавленном диване – ни колодезный двор за окнами, ни звук капель дождя не был неприятен, хоть и создавал определённое давление на отходящий от химического отравления мнительный мозг. Главной прелестью сцены было то, что вся комната, ставшая местом моего ночлега, бала заставлена полотнами с картинами моей мёртвой старшей сестры, покинувшей семью со скандалом еще в моём раннем детстве. Из тёмных углов на меня взирали перенасыщено яркие и довлеющие образы другого несчастного художника с разбитой жизнью и мерзким характером, очередного горького яблока на ветвях моего родового древа.
