На дворе был тот самый чудесный период времени, возвращением которого нынешняя власть любит запугивать электорат. Мне сложно судить трезво, для меня, в конце концов, было светлое детство. Да, я помню пустые полки магазинов, на которых из возможных вариантов были представлены морская капуста, хлеб и образные гениталии, положенные богом на нашу страну, но в то же время моя семья трудилась не разгибая спин, чтобы у меня действительно было светлое детство. Нестандартный семейный триумвират: профессор после научных трудов в университете шила юбки, штаны и платья дома, на стареньком «Зингере» – её труды улетали в народ по неплохим ценам. Реставратор после работы в отделе металла, полночи развозил проституток по клиентам, ждущих плотской любви в озверевшей столице. Преподаватель, отучив детишек в гимназии и порепетиторствовав, отправлялся разгружать вагоны с газетами, китайскими игрушками и прочим набором свежих радостей капитализма, ставших доступных советскому народу. Так они и держали оборону перед всем тем, чем оборачивается свобода: крах экономики и тотальное воровство на всех уровнях государственного бытия.
Детство я провёл в мощнейшем диссонансе между миром моих родителей, преисполненным идей гуманности и интеллектуального элитизма, и нормальной человеческой жизнью в форме того зверинца, что школой зовётся. Данные не бились от слова совсем. Городской пейзаж, приправленный алкашнёй, поведение одноклассников и слова учителей – буквально всё входило в противоречие с моим домашним бытом и жизнью в степях. Детский мозг не мог осознать параллельность этих вселенных, лишь много позже я понял, что выбор моих родителей – эскапизм, они просто взяли скальпель и вырезали себя и свой мир из ткани реальности, возведя стену из своих стараний и взглядов, удерживающих всё мракобесие где-то снаружи их царства добрых людей. Понять такое ребёнку не судьба.
Что будет, если растить ребёнка концептуально? Получится человек, которому весь мир колется.
Я вернулся на кухню, решив, что одной чашки кофе мне мало и надо срочно выпить чаю. На микроволновке рядом с чайником валялся блокнот с какими-то мыслями, которые я обещал скинуть приятелю, собирающему мнение об искусстве у разных интересных личностей, в перечень которых попал и я. Покуда я ожидал свой кипяток, на кухню вошла кошка, она вальяжно прошествовала к миске и мяукнула. Вот уж мохнатая царица, ну хоть поговорить есть с кем, я зачитал ей мысль из блокнота:
Кошка смотрела на меня как на идиота, любимого, но идиота, после чего отёрлась о мою ногу и уставилась на меня призывным взглядом «пропизделся, теперь покорми».
И так всю жизнь.
Признав, что мои полёты мысли являются лишь моей половой трудностью, я насыпал кошке сухого корма. В делах на день значилось отослать-таки законченную форму мыслей по искусству, к которой требовалось приложить выдержку мыслей о назначении культуры в моём понимании этого слова… не написано было ни черта. Забрав блокнот и кружку с заваренным чаем, я вернулся на балкон. Старик исчез с моста, теперь набережная была абсолютно чиста, и город выглядел бы мёртвым, если бы не стая уток, дежурившая в воде под мостом. Они сновали там, явно не понимая, куда делись их двуногие кормильцы. Прикинув, что устал от клацанья клавиш клавиатуры, я, открыв блокнот и прихлебнув чаю, стал накидывать мысли от руки:
