Я еду в машине, к ноге прижимается бархатная обивка гроба. По другую сторону салона сидит мой племянник, разглядывая ключ или держатель, которым привинчивают крышку гроба. Молчим.
За окном мелькают улицы, а я всё думаю, что когда вошёл первым в тёмненькое помещение морга и подошёл к гробу, подумал, что это лежит чужая покойница, а наша очередь ещё не пришла. Я её не узнал. Тусклый свет, неуместный макияж, слегка съехавшая челюсть, дурацкий платок… я её не узнал…
Я рассматривал помятый одуванчик, торчащий в гордом одиночестве из трещины между плитками, когда меня позвали. Люди меня не тревожили, сразу после принесения сожалений и приветствий отступали, понимание – это приятно. А тут дёрнули – пришлось идти вместе с агентом, человеком сухого лица и профессиональной скорби, в небольшое зданьице неподалеку. Я был там уже несколько раз в прошлые годы – быстрое оформление бумаг и покупка урны.
За дверью всё переменилось – странно, когда это крематории стали подрезать дизайн у банков. Турникеты, номерок в электронной очереди, белый зал с полузакрытым кубовидными ячейками, какой-то дурацкий лепет служительницы, касающийся модельного ряда… шоурум, всё, что стоит на полках – мерзкая безвкусица, взял что-то, на что можно было смотреть без внутреннего содрогания, лишь бы побыстрее выйти…
Я стоял в большом зале, за стеклянной стеной напротив меня раскинулся вид на кладбищенский лес. Я слушал тот нелепый казённый бред, который вынуждены нести профессиональные служители смерти в нашем государстве. Насколько было бы проще, если бы они были освобождены от подобных мытарств. Объявили последние слова, от МГУ, от учеников, от родственников…люди стали проходить и прощаться – я всё ещё пытался не смотреть на гроб, рассматривая лес, лишь временами смотря, кто подходит прощаться. Отец исполнил воинское прощание, прижав кулак к солнечному сплетению с поклоном, сестры гладила ее руки, какие-то малознакомые мне люди заливались слезами. Я ждал.
Когда почти все прошли, я подошёл к гробу. Цветы, цветы, цветы… из-под моря цветов выглядывало восковое лицо, подкрашенное, подправленное в попытке быть лучше, чем есть смерть. Внутри что-то перекатывалось, но так и не вырвалось. Склоняясь к холодному лбу, я пообещал, что напишу об этом. Пробью тот потолок из мутного вулканического стекла, кромкой повисший над моим сознанием, и расскажу о том, как я целовал маму в холодный лоб.
