Моя тётушка, доктор психологии, преподающий в основном в германских университетах, нежно мне улыбнулась. В её глазах висела зыбкая тень лёгкой неадекватности.
Лишь позже я узнал, что она не поверила, что хоронит мою мать. Для неё в гробу лежал кто-то чужой, кто-то другой, не имеющий отношения к великим сестрам, там не мог лежать человек, который держал на руках целый мир, провожающий его, но почему-то, все те люди, что стояли вокруг, делали вид, что всё идёт нормально. Воспитание, вот что отличает людей от скотов, даже видя неправоту окружающих, она снисходительно сдержалась, похороны сестры – не место для скандала. Просто тихо не поверила в происходящее и улыбнулась сыну сестры, дурачку, который хоронит восковую куклу вместо матери.
Несколько зачёркнутых слов, мешанина из фраз, видимо, я был уже слишком пьян и обессилен для того, чтобы выражать мысли.
Про вчера. Достаточно того, что ночью я был не один. Меня обнимала моя Тьма, прижимаясь и спокойно дыша в шею. Разойтись у нас всё же не вышло, да и как разойдёшься с человеком, который помнит за тебя, что было в ту ночь, такое может выйти, когда тебе двадцать.
«Вроде вышло и когда не двадцать, а «почему?» – это скорее вопрос к тебе, а не к юной особе», – подумалось мне. Бутылка водки обмелела, глаза пощипывало, слёзы тут вряд ли были при чём, скорее сигаретный дым, повисший коромыслом на кухне, и всё мной выпитое. Встав из-за стола, я почувствовал, что меня повело в сторону. С чтением пора заканчивать, мало того, что несколько страниц текста заставили меня выпить почти всю бутыль, так ещё и перечитывать из-за почерка приходится по нескольку раз. Шагнул в сторону чайника и подвернул внезапно затёкшую ногу, которая не захотела развернуться стопой к полу, чуть не упав, я успел схватиться за холодильник. Что ж, с выпивкой и едой стоит закончить, хотя… я вернулся к столу, взял блокнот в щепотку и на быстрой перемотке перелистнул страницы, все последующие записи были разбросаны и скоротечны… ещё сколько-то прочесть можно, а еда, еда для слабаков. Забрав бутылку с собой, я, покачиваясь, двинулся в сторону спальни, где и продолжил чтение.
Порывы ветра ворошили людям волосы, в посеревшей толпе, залезшей в тёплые балахоны и кофты, я различил пару фигур в пальто – лето мёрзло и ёжилось под затянутым грязными струпьями облаков, небом. Из наушников, повисших на моей шее, летели полуразличимые строчки Сруба:
Так пляшет смерть на седых лугах
Под черной луною с косой в руках
Сквозь тень лесов, да туманов сеть
Мы боимся смотреть как пляшет смерть
Я шёл по аллее из кипарисов, неся в рюкзаке, привычному к звону бутылок и углам ноутбука, увесистую урну, изготовленную из зелёного змеевика с ужасной золочёной розочкой в оформлении, от которой свело бы скулы любому, кого природа не пожалела и наделила хотя бы зачатками вкуса – я нёс мать.
