— Мне кажется, что ты уехал надолго, а теперь вернулся. Я узнаю тебя… Твое лицо, твой голос… твой запах… Послушай. Даже если мы отсюда не выйдем… я рада, что ты рядом со мной. Мы просто будем здесь вместе. Не так плохо, да?
— Замечательно, — сказал он. — Но мы выйдем. Держись за меня, хорошо?
— Не выйдут, — сказала Эгле, глядя в полуоткрытые, пустые глаза Мартина на диване. — Если…
Она снова прижала ладони к вискам. Ей казалось, что она несется на роликовом поезде высоко в небе, кружится голова, а перед глазами мельтешат огни.
— Им надо осветить дорогу.
— Как?!
Эгле сглотнула:
— Это пространство ведьмы… там должны работать инквизиторские знаки. Я видела в Однице… такая штука в небе. Которая светится.
Клавдий провел рукой по воздуху, небрежный росчерк. Эгле зажмурилась: как будто взорвался осветительный прибор. Знак был похож на косую звезду, и несколько секунд очень болели глаза.
— Да, — сказала Эгле.
Клавдий взял с каминной полки маркер, нанес знак себе на ладонь, жестом попросил Эгле посторониться. Склонился над Мартином, поднес ладонь со знаком к его лицу:
— Март… иди к нам. Веди маму. Мы ждем.
Ничего не изменилось. Мартин дышал, но глаза оставались мутными.
Клавдий склонился ниже, коснулся губами уха Мартина и заговорил шепотом. Эгле нарочно отошла, чтобы не мешать. Клавдий говорил нежно, убедительно, повторял имя сына, но ничего не происходило, и Мартин не слышал.
Эгле закрыла глаза. Никаких прорицаний, только синтез информации.
— То же самое — нарисуйте у меня на руке, пожалуйста.
Он обернулся и посмотрел на нее, и от этого взгляда у нее подобрался живот:
— Что не так?!
— Инквизиторский знак на коже инициированной ведьмы… Это каленое железо.
Он тяжело поднялся. Подошел к Ивге, погладил ее по голове, поднес ладонь со знаком к ее глазам. Ивга не видела.
— У меня очень высокий болевой порог, — хрипло сказала Эгле.
Он снова посмотрел на нее, и она не могла понять смысл его взгляда.
— Они там заблудятся, — прошептала Эгле, — и никогда не вернутся в сознание. Вы не хотите своего сына назад? Вы не хотите вернуть Ивгу?! А я хочу! Я верну Мартина, и не надо мне мешать!
— Вы бредите, Эгле, — сказал он сухо. — Фантомное сознание строит у вас в голове воздушные замки. Я пошел на поводу… но слишком далеко заходить не буду.
Он опять обращался к ней на «вы», и это была плохая примета.
— Я не брежу. — Эгле смотрела ему в глаза. — Ну с вашим-то опытом — неужели не ясно, что я не вру?! Я точно знаю, что они там бродят в темноте, это не сон и не кошмар, их просто надо вывести! Подать знак! Вы же сами сказали, что мы не сдадимся! Сдаемся, да?!
— Я не стану сжигать вам руку.
— Я инициированная ведьма! И вы, и Мартин подписали документ, согласно которому нас можно пытать! Нужно пытать! Вы сами понимаете, какой вы лицемер?!
Он сузил глаза. Эгле испугалась. Он развернулся на каблуках и отошел подальше, в противоположный угол комнаты.
— Лицемер, — тихо повторила Эгле. — Лицемер. Тридцать пять лет во главе Инквизиции, а общего стажа лет пятьдесят…
— Пятьдесят пять.
— …И такие сверкающие доспехи. Такая щепетильность. Такая эмпатия. Сколько сотен раз вы пытали ведьму, хотела бы я знать.
— Эгле, заканчивай.
— Я еще даже не начинала. Время идет, они уходят все дальше, впадают в кому…
Он перешел в оперативный модус. Обомлев от ужаса, Эгле пересилила себя и посмотрела прямо на него.
Он не сразу, будто нехотя, вернул себе человеческий облик.
— Погоди, — сказала Ивга. — Давай отдохнем.
Он замедлил шаг:
— Может быть, отдохнем дома?
— Знаешь, — сказала Ивга, цепляясь за его руку, — мне кажется, мы не выйдем, Март. Я очень устала… У меня подгибаются ноги. Я хотела бы проснуться…
— Это не сон.
Он легко поднял ее над землей и взял на руки. Ивга судорожно обняла его за шею, но ничего не сказала. Через секунду успокоилась и задышала ровнее:
— Ты помнишь, как ты отлупил того мальчишку в детстве? А ведь он был старше…
— Ну мама. — Он улыбнулся. — Ты понятия не имеешь, сколько мальчишек я отлупил, пока ты не смотрела.
— Март, тебе не тяжело? Может, ты попробуешь выбраться… один?
Он не ответил.
— Прости, — сказала она испуганно. — Я не хотела тебя обидеть. Я так страшно боюсь тебя обидеть всегда… и постоянно нарываюсь.
— Ты не можешь меня обидеть, — сказал Мартин. — Никогда. Не бойся.
Он давно потерял направление. Он перестал считать шаги. Он не знал, вверх идет или вниз. Привыкший видеть в темноте, он не различал сейчас очертаний собственного носа. Темнота становилась плотнее, липла к лицу, будто паутина. Только упрямство заставляло его двигаться дальше. Тупое упрямство.
Клавдий принес нашатырь из кухонной аптечки. Скрутил жгут из льняной салфетки. Эгле наблюдала за его приготовлениями с плохо скрываемым страхом.
— Передумай, — сказал он мягко.
Она помотала головой. Нет, разумеется, она не передумает. Она идет напролом, как таран, и подчиняет Клавдия своей воле. Он не мог вспомнить, кто и когда в последний раз так сильно на него давил.
