Она притащила из кухни фольгу для запекания, которую сама и купила на прошлой неделе, и рассеяла по комнате солнечный луч, лежащий на подоконнике. Для съемок ей нужен был хоть какой-нибудь свет.
— Настанет день, — бормотала Эгле, — и я притащу тебя в студию в Вижне, и ты не отвертишься. Я устрою профессиональную фотосессию… Теперь представь, что у тебя на боку висит меч.
Он положил руку на воображаемый эфес. Эгле забралась на стул и сняла его сверху, спустилась, подступила вплотную, отошла, уперевшись лопатками в стену:
— Посмотри на меня! А теперь сюда! А теперь не смейся, сделай каменное лицо… Я сказала — каменное! Тебе только что донесли, что битва проиграна!
— Какая битва?!
— Решающая! Ты поставил на карту все, но твое войско разбито врагом, остатки разбежались…
— Это почему еще?
— Потому что союзники предали тебя! Ага! Во-от! Вот это взгляд, теперь верю! А сейчас стань у окна и смотри вдаль, на огромное вражеское войско, которое уже подходит к стенам крепости…
— Ну крепость-то ты мне позволишь отстоять?! — Он посмотрел с тревогой.
— Вряд ли, — злорадно сказала Эгле, продолжая щелкать. — У тебя жалкий гарнизон, а у врага — много тысяч латников с катапультами!
— Зато у меня лучники с бронебойными стрелами, — сказал Мартин хищно, — горящее масло, раскаленное олово, требушеты и неслыханный боевой дух.
Эгле подключила вспышку и сверкала теперь, как молния, не останавливаясь ни на секунду:
— Что станет с боевым духом, когда у защитников закончится еда?
— Никто не сдастся! Я выйду на стены в первых рядах!
Кружевной воротник лежал на его плечах самым естественным образом, а темно-синий бархат с золотым шитьем гармонировал с цветом волос и сверкающих глаз. Эгле не прекращала съемку:
— Правильно! Иди! Победа или смерть! Ты рыцарь, Мартин, а не…
Она хотела сказать «а не инквизитор», но прикусила язык. Есть границы, которые пересекать не следует.
В воскресенье, во второй половине дня, его начинали теребить и дергать. То есть дергать его пытались и раньше, начиная с вечера пятницы, но Мартин решительно переносил все вопросы на понедельник или отключал телефон.
В воскресенье работа шла за ним по пятам, как изголодавшийся зверь. Телефон звонил каждые полчаса.
— Понимаешь, — говорил Мартин виновато, — раньше я в эти дни брал дежурства, ходил в патрули, всех консультировал по первому требованию. Они привыкли, что у меня нет выходных.
— Пусть отвыкают.
— Я говорю то же самое. Но у меня нет такого таланта, как у отца, который одним взглядом всех доводит до истерики.
Они сидели на холодной и почти пустой набережной. Солнце опускалось в море, это был безыскусный честный закат с парой крохотных облаков на чистом небе, с белой полоской от пролетевшего самолета, с медным, как сковородка, огромным диском, едва коснувшимся горизонта.
— Представь, вот так и замрет, — сказала Эгле. — И не будет опускаться, зависнет. Люди забегают, запаникуют…
— А мы будем сидеть и смотреть. — Мартин обнял ее, она зарылась носом в его мягкий шарф.
В сотне метров, на пляже, профессиональный фотограф со штативом и камерой снимал на фоне солнца девушку в купальнике, та прыгала, ходила колесом, замирала в балетных позах и, кажется, совсем не чувствовала холода.
Эгле засмотрелась на нее, а потом, скосив глаза на Мартина, вдруг поняла, что он сейчас не здесь. Не с ней. В другом месте. Эгле стало обидно.
— О чем ты думаешь?
Он спохватился:
— Извини. Замечтался.
— Нет, ну серьезно, что тебя так увлекает?
— Проклятый новый кодекс, — сказал он отрывисто. — Но мы об этом говорить не будем, и так уже мало осталось времени… Поехали ужинать?
Они много чего успели за эти два дня. Жарили рыбу на мангале под навесом, на почти пустом зимнем пляже. Смотрели кино, валяясь в постели, Эгле пересказывала ему биографии всех актеров и хвалилась личными знакомствами, а он удивлялся, как ребенок. Катались на машине по окрестным горам и ели мороженое под огромными соснами. Выходили в море на моторной яхте и загорали на разогретой солнцем палубе, пока капитан, он же кок, он же официант, накрывал в каюте ужин. Грелись у камина в прибрежном ресторанчике. И каждую минуту помнили, что самолет уже заправлен, что он выруливает на взлетную полосу — тот самолет, который унесет ее обратно в Вижну.
— Сегодня суббота? — Эгле зевнула, не открывая глаз.
— Понедельник. — Он обнял ее под одеялом.
— Суббота, — повторила она упрямо. — Я хочу субботу. Я не хочу никуда улетать.
— Оставайся.
— Когда-нибудь всех пошлю и останусь. — Она потерлась лицом о его подбородок. — А который час?
— Полвосьмого.
— Сколько?!
Она вскочила и рысью убежала в ванную. Мартин поднялся тоже; конец каникул — вот что он чувствовал. Конец прекрасных каникул длиной в два дня и две ночи. Потом у Эгле начнется съемочный период и она вообще не сможет к нему прилетать.
— Ты меня отвезешь? — Она вышла из ванной, на ходу расчесывая влажные волосы — сиреневые у корней и жемчужные на кончиках.
— Нет, я брошу тебя ловить попутку.
Эгле улыбнулась, стоя перед зеркалом. Собрала волосы на затылке, защелкнула янтарную заколку:
