…согласиться на смерть, чтобы хотя бы три дня пожить свободной, раскованной и спокойной… собой — пожалуй, в этом что-то есть. Правда, остается вариант предсказания — прародительница пообещала мне дочь, а мертвые не лгут и очень редко ошибаются. Чем не основа для веры в лучшее? Но я искала ее в себе и не находила. Именно эту — не находила. Боялась как огня из-за специфики профессии. Моя сила в другом.
Достав телефон и найдя в интернете соседскую» песню, я надела наушники, оседала подушку и взмыла к небесам.
От воспоминаний отвлек звонок. Я посмотрела на тревожно голосящий телефон. Стёпа. Ах, да, я же отключилась сразу после «встречи» с Николаем, а коллега не умеет прощупывать город и определять, все ли живы да здоровы… Умчалась в ночь за нечистью и пропала. Чем не повод…
— Доброе утро, Стёп.
— Ты спала, что ли? — осведомился он без привычных приветствий. Показалось, недовольно.
— Нет, дела делала. И сейчас делаю.
— Где?
— На крыше.
Долгая-долгая пауза, и недоверчивое:
— На крыше? Мар, что сдохло, раз ты забралась на верхотуру?
— Я, — ответила безмятежно.
Следующая долгая пауза, а потом в трубке раздалось напряженное и осторожное:
— Ты же… не собираешься?.. Нет?
Я от души рассмеялась:
— Нет, конечно! Мне, Стёп, дня три жить осталось. Нет, торопить события я не собираюсь. Пусть всё идет своим чередом. Главное, дела успеть закончить. И баста.
На душе было удивительно легко. Спокойно. Умиротворенно. И не надо метаться, разрываясь на части между основным и первостепенным, стремясь к невозможному. Надо просто сделать то, чему меня научили. А на случай если… баба Зина пообещала, что будет рядом. Стану ли сопротивляться? Не знаю. Доживем — увидим.
Молчание затягивалось. Стёпа явно хотел что-то предложить, но не решался.
— Хочешь — приходи, — предложила я. — Потрещим о жизни. Только вход на крышу заперт, а я лифтом работать не буду — светло, опасно. Но ты парень умный, и руки у тебя ловкие. Проберешься. Да, поесть тогда возьми. Чего-нибудь. И побольше. Пожалуйста. Спасибо.
И с каждой минутой, с каждым вдохом я ощущала себя всё свободнее. Смелее. Спокойнее. И сильнее. Можно ли рассматривать это как поражение? Да. С одной стороны. А у медали ее две. И вторая сторона сигналила о свободе. От ненавистной работы. Ненавистной роли. И проклятой личности палача. Приняв оковы, я словно избавилась от них. Уже не жгли. И не давили. Были, да. Но уже только на теле, а не на душе. В ситуации я проигрывала и заваливала задание. А для себя выигрывала. Со всех сторон.
Элла называла палачей заложниками жизни — обреченными, скованными, запертыми в рамках традиций, правил и договоров, и сейчас я почти физически ощущала, как рушатся сдерживающие прежде стены. Рассыпаются по кирпичику. Крошатся в щебень. Стираются в пыль. Уносятся с рассветным ветром. Освобождают. И перерождают.
Коллега появился через полчаса, да не один, а с моим зонтиком и пакетом бутербродов и беляшей. Набрал столько, что хоть на следующее задание заранее наедайся. Я чмокнула его в небритую щеку и зарылась в пакет, отмечая про себя, что он сегодня ночью не спал вообще. И пойми где шлялся, раз даже не переоделся. Или, что вероятнее, в больнице припахали.
Я посмотрела на него внимательно и покаялась:
— Ну, прости старого склеротика! Иногда я забываю, что ты — человек, и сотовый — твое всё!
— Что, так проголодалась? — Стёпа ухмыльнулся. Почти добродушно.
— Угу. И хочу компанию.
— Нефтяную или газовую?
— Обычную, — я усмехнулась, — человеческую. Искреннюю, приятную и не напрягающую.
Он сел на бордюр и с опаской обернулся.
— Не бойся. Упадешь — спасу.
— Как? — посмотрел с подозрением.
— Убью, — я зажевала бутерброд. — А потом верну.
— Ты меня так… спасала? Тогда?
— Не, — я достала беляш и открыла бутылку минералки. — Тогда калечить было, считай, нечего. А остановить сердце и вернуть — не вариант, исцелять не свое мы не умеем. Обычно. И ты бы на всю свою очень долгую жизнь остался недееспособным «овощем». Я не знаю, что тогда случилось, Стёп. До сих пор не знаю и не понимаю.
Он неуютно повел плечами и тоже взялся за бутерброд. Прожевал и спросил:
— Это хорошо или плохо? Что не знаешь?
— Для тебя — конечно, хорошо, а вот для моей практики не понимать — плохо.
— Добро пожаловать в ряды простых смертных. Кстати, Анатоль Михайлович попросил передать тебе это… — и протянул мне записку. И добавил: — Подумать только, я полгода работал с нечистью и ничего не замечал…
— Люди годами живут с ними бок о бок и ни в зуб ногой, — отозвалась я рассеянно, разворачивая «письмо». — Правда, каждые пять-семь лет нечисть меняет город, чтобы не привлекать внимание к своему долгожительству…
И погрузилась в записку, доедая третий беляш. Незабвенный патологоанатом выполнял обещание и возвращал долги. На помятом клетчатом листе — три адреса, или одержимых, или…
