— Им нельзя идти! — кричала Марья матери. — Никому!
Дочь и мать были в тонких платьях, пот был на их лицах. Одинаковые темные глаза блестели от усталости. В тереме тем летом женщины жили в сумерках. Не было костров, ламп или свечей. Жар был бы невыносимым. Они открывали окна ночью, но запирали днем, чтобы сохранить прохладу. Женщины жили в серой тьме, и это сказывалось на них. Марья была бледной под потом, худой и вялой.
Ольга мягко сказала дочери:
— Если люди хотят молиться в соборе, я не могу помешать им.
— Должна, — тревожно сказала Марья. — Должна. Человечек в печи сказал. Он сказал, что люди заболеют.
Ольга смотрела на дочь, хмурясь. Марья была сама не своя с этой жарой. Обычно Ольга увозила семью из города в имение в Серпухове, где они могли хоть надеяться на тихий и прохладный воздух, но в этом году говорили о пожарах на юге, и за дверью все ощущали дым, вдыхали его. Теперь за стенами была чума, и все было решено. Она оставила семью тут, но…
— Прошу, — сказала Марья. — Все должны остаться тут. Врата нужно закрыть.
Ольга все еще хмурилась.
— Я не могу держать их закрытыми вечно.
— И не нужно, — сказала Марья, и Ольга заметила с тревогой прямоту взгляда дочери. Она росла слишком быстро. Что — то в пожаре и последствиях изменило ее. Она видела то, чего не видела ее мать. — Только до возвращения Васи.
— Маша… — мягко начала Ольга.
— Она вернется, — сказала ее дочь. Она не упрямо кричала, не рыдала или молила, чтобы мама поняла ее. Она просто сказала. — Я знаю это.
— Вася не посмеет, — сказала Варвара, придя с мокрой тканью, кувшином медовухи из прохладного погреба. — Даже если она еще жива, она знает, как это опасно для всех нас, — она дала ткань Ольге, и та протерла виски.
— Это когда — то останавливало Васю? — спросила Ольга, взяв у Варвары кружку. Женщины с тревогой переглянулись. — Я не пущу слуг в собор, Маша, — сказала Ольга, — хоть они не отблагодарят меня за это. И, если ты… услышишь, что Вася пришла, скажешь мне?
— Конечно, — сказала Марья. — Нам понадобится ужин для нее.
Варвара сказала Ольге:
— Вряд ли она вернется. Она ушла слишком далеко.
Голова Васи была полной зимних полуночей, она дрожала от желания увидеть свет. Она не знала, выйдут ли они вообще. Они неслись без перерыва по оврагам и полянам, покрытым льдом, полным тьмы, словно дня никогда не было. Морозко за ее спиной не успокаивал: он был частью долгой одинокой ночи, не тронутый холодом.
Вася пыталась думать о Саше, о Москве и свете дня, о своей жизни, ждущей ее за тьмой. Но вся ее жизнь была в беспорядке, и становилось все сложнее сосредоточиться, пока они ехали в ледяной ночи.
— Не спи, — сказал Морозко ей на ухо. Ее голова покачивалась на его плече, она вздрогнула в панике, и белая лошадь тряхнула ухом. — Если я поведу нас, мы попадем на мои земли зимой, — продолжил он. — Если хочешь в Москву летом, не спи, — они пересекали поляну подснежников, звезды сияли сверху, цветы нежно пахли у ее ног.
Вася поспешила выпрямить спину, сосредоточиться. Тьма смеялась над ней. Как можно было отделить зимнего короля от зимы? Тщетно даже пробовать. Ее голова кружилась.
— Вася, — нежнее сказал он. — Идем в мои земли. Зима довольно скоро придет в Москву. Иначе…
— Я еще не сплю, — яростно сказала она. — Ты освободил Медведя, ты должен помочь мне сковать его.
— С радостью. Зимой, — сказал он. — Это немного Вася. Все два времени года.
— Пустяк для тебя, но много для меня и моих, — сказала она.
Он не спорил.
Она думала о забвении, о странном искажении реальности, что позволяло разводить огонь из ничего или отводить взгляды Москвы от нее. Зимний король не мог идти по миру летом. Невозможно.
Она сжала кулаки.
«Нет, — подумала она. — Нет».
— Немного дальше, — сказала она, и белая лошадь бежала без слов.
Внимание Васи трепетало, как огонь на сильном ветру, усталость терзала ее, и его рука на ее талии была единственным, что не давало ей упасть. Но тут холод стал ослабевать. Под снегом появилась грязь. Они оказались в мире шуршащих листьев. Копыта белой лошади оставляли иней на листьях, когда касались их, Вася все еще держалась.
И они с Морозко и двумя лошадьми вышли в другую ночь, и она увидела костер у реки.
Вес летней жары ударил по ее телу, как рукой, и зима пропала за ними.
Морозко прижался, невесомый, к ее спине. Вася встревожилась, увидев, как его рука становится прозрачнее, как лед, что таял от тепла.
Вася отчасти обернулась и поймала его за руки.
— Посмотри на меня, — рявкнула она. —
Он посмотрел на нее бесцветными глазами, лицо было белым, бел глубины, как свет, что ослабевал в снежную бурю.
— Ты обещал не оставлять меня, — сказала Вася. — Ты говорил, что я не одна. Хочешь так легко отказаться от своих слов, зимний король? — она сдавила его ладони.
Он выпрямился. Он был еще тут, хоть и слабый.
— Я здесь, — сказал он, лед в его дыхании пошевелил листья летнего дерева. В его голосе появилась нотка горького юмора. — Более — менее, — но он дрожал.
