И следом приходило ощущение присутствия. Ульяна точно знала, что она не одна. И что дышит это не нянька, не гувернантка. Чудовище дышит. Она замирала, понимая, что стоит пошевелиться, и тогда чудовище узнает, что Ульяна не спит. А узнав, нападёт. Чудовища всегда нападают на людей и это не исключение.
Это…
— Тише, — её подхватили на руки. — Нет никаких чудовищ, Тараканова…
Смешная фамилия.
Папа говорил, что древняя, что ею надо гордиться. А мама фыркала и называла дурацкой. Она и замуж второй раз вышла, пожалуй, чтобы избавиться от фамилии. Нет, Ульяна не стыдится, хотя в школе над ней смеялись.
Тараканова же.
С тараканами.
В голове.
— Ой, у кого их нет… надо мной вот не смеялись. Не из-за фамилии во всяком случае. А чудовищ и я боялся. Мне тоже никто не верил. Точнее мама верила. Она со мной оставалась, пока я не засыпал. И ещё ночник был. Такой, маленький. Она его из Франции привезла. Или из Испании? Не помню уже. Он был простым, кусок камня и внутри лампочка. Когда загоралась, то камень светился изнутри.
Пусть говорит.
Ульяна хочет слушать. Как сказку. Сказок ей не рассказывали. Точнее иногда. Няньки. Но те, которые рассказывали, почему-то уходили быстрее прочих.
— Вот… и я смотрел на камень. Свет выхватывал поверхность, тени там, полутени. Странное такое всё. Как будто живое. Но очень красивое. Я смотрел и засыпал. И ночью, если просыпался, то тоже не так страшно. А потом отец узнал и начал кричать, что я уже должен сам, без этого всего… наверное, я ему нос разобью. Как думаешь?
Ульяна не знала.
Она не хотела, чтобы кто-то кому-то разбивал нос. Она просто вот… просто… чтобы одной не оставаться. Чтобы чудовище снова не пришло.
— Мама тоже ответила, высказала, что воспитывает, как умеет, раз ему самому некогда. А ему ведь на нас никогда времени не хватало. На всех вокруг хватало, а на нас — нет. Мы же свои. Должны понимать. я ненавидел, когда они ссорились. Он тогда особенно как-то разозлился. Схватил светильник и о стену. Тот разбился. Нет, потом отец извинялся… только светильник извинениями не склеишь. И мнения своего он не изменил. А маму отправил куда-то. Я же стал засыпать один. Дерьмово это… когда чудовище вылезает и вот ровно как ты рассказываешь, дышит. Сипло так. С присвистом. И смотреть нельзя. Посмотришь ты, и оно посмотрит. И увидит. Тогда точно нападёт.
Ульяна слушала.
И сидела тихо-тихо. Как тогда. Тогда, правда, она не сидела, а лежала, под одеялом. И под ним очень быстро становилось лежать душно. С одной стороны тело затекало, с другой — начинало болеть. Пятки чесались. И пот щекотал шею.
— Вот и лежишь-лежишь так. Целую вечность. А потом всё-таки засыпаешь, но только и во сне страшно. А потом я вырос и чудовище ушло. Даже как-то обидно, будто и оно бросило. Наверное, стыдно на такое жаловаться. Если подумать, то взрослым людям вообще стыдно жаловаться, тем более на фантазии…
Вздох.
— Но хочется. Так что пожалуюсь. Ты всё равно вряд ли вспомнишь…
Это зря.
У Ульяны память очень даже неплохая. И забывать она не будет. И засыпать тоже не собирается. А просто вот… просто сидит.
Воздух свежий.
Прохладный.
И… где она вообще сидит?
— Мелецкий, — получилось хрипло.
— Что?
— Ты меня бесишь.
— А уж ты меня как, не рассказать, — хмыкнул он. — Очнулась?
— Не уверена.
— Посмотри на меня. Пожалуйста.
Если бы он потребовал, Ульяна не стала бы. Не хватало вот ещё смотреть там на всяких, но Мелецкий попросил. И она посмотрела.
— Очнулась, — с удовлетворением произнёс Данила и выдохнул. — Если б ты знала, как я перепугался…
— Сильнее, чем тогда? С чудовищем?
— В тысячу раз сильнее.
— А… как ты… вдруг я ещё брежу?
Или то, что случилось, не было бредом? Ульяна ведь помнила. Странное такое состояние, то ли эйфории, то ли готовности разрыдаться, потому что себя жалко.
Но всё равно помнила.
— Нет. У тебя глаза почти нормальные. Нет… его там. Уль, а ты очень хочешь быть ведьмой?
— Да не особо. А мы где?
— В саду. Я подумал, что на свежем воздухе будет тебе станет полегче. И вот, принёс.
— Давно?
— Не знаю.
Ульяна хотела осмотреться, но смотреть особо было не на что. Сад как сад. Темно. Луна в небесах бултыхается. Звезды светят. Носятся черные тени летучих мышей. Где-то там, далеко-далеко, почти за тридевять земель, если так-то, горит свет в окошке. Это красиво.
— В дом хочешь? — Мелецкий тоже обернулся.
— Нет. Не хочу. Тут посижу ещё. А ты иди, если надо.
— Не надо.
— Точно?
А она, оказывается, не просто сидит, но на руках. И от этого почему-то спокойно, как будто и вправду Мелецкий способен её от чего-то там защитить. Ещё тепло и уютно. И шевелиться не хочется. И в дом возвращаться не хочется.
— А… остальные как?
— Ляля заглядывала. Сказала, что дядя Женя повезет мышей на точку. У них там свой план. Провода погрызут и так пошалят, чтоб корпус стал немного нежилым… знаешь, что самое страшное?
— Что я почти сошла с ума?
— И это тоже, — Мелецкий говорил серьёзно. — А ещё, что я бы сам Стаса не вытащил. Меня же и вовсе вытаскивать было бы некому…
— Зато сейчас есть.
— Есть. И наверное, это само по себе чудо.
Хорошо бы, если так.
