— И вот я подумала, а и вправду, чего мне там сидеть-то? — Лялин голосок звенел и заполнял пространство небольшого кафетерия. — Может, она, конечно, и спровадить хочет, куда подальше, но и я же ж тоже замуж хочу. Вообще утомилась, честно говоря. Нет, дядя хороший, особенно, когда трезвый, но сегодня точно напьётся…
Здесь пахло сандалом и чёрной смородиной.
С потолка свисали серебряные птички. В белом фарфоре отражались фигурки фарфоровых же балерин, расставленных на столиках заменой живым цветам.
— У меня так-то кроме него никогошеньки. И он вот тоже один-одинёшенек. Пока ещё, — Ляля ткнула вилкой в горку чего-то дрожащего. — Не люблю желе…
— Это панна-котта.
— Да? А с виду — чисто желе.
Её собеседница едва заметно поморщилась и уточнила.
— Значит, вы сегодня приехали?
— Прилетели. У дяди самолёт. В машине его укачивает, а поездом если, так вообще сдохнуть можно… — Ляля понюхала кофе. — Какой-то странный.
— Это лавандовый раф, — произнесла её новая подруга снисходительно.
— Да? Ну ладно… я-то обычно по простому. Дядька изысков не особо, так что я просто в кружку сыплю и кипяточком сверху. Главное, сахару куска четыре кинуть, тогда вовсе славно. Ну или самогону. Хотя… самогон он кофиём не портит.
— И надолго сюда?
— Так-то не знаю, — Ляля вздохнула. — Как пойдёт-то с переговорами. Вообще я ещё в том году ехать хотела. Думала сперва поступать, а дядя говорит, что наука бабе лишняя. Вон, в школе отучилась, читать умею, цифры на ценниках тоже опознаю, а большего и не надо. Для большего бухгалтера есть. Пусть они и считают.
Блондинка нервно засмеялась.
— Так он меня замуж спровадить собрался, но тут тоже пока не ясно, получится али нет. Дядька, ну когда к нам взад переехал, жизнь переосмысливать, так со всеми старыми приятелями и разобщался. Сейчас пойдёт звонить, искать… — второй вздох был тяжелее первого. — Говорит, обязательно найдётся кто холостой, чтоб солидный человек и за мною приглядывал.
— А ты замуж хочешь?
— Ну… — Ляля призадумалась и призналась. — Так-то даже очень, но вот… он же ж кого сыщет? Там, небось, будут дядькины приятели. А они старые все…
— Так заяви, что за старого не хочешь.
— Говорила. Не слушает… говорит, приданое положит нормальное, ну, чтоб на всякую еруднень хватило, — Ляля щёлкнула по сумочке. — А чего я там говорю, ему мало интересно. Я ж баба. Моё дело замуж и детишек рожать.
— Ужас какой! Это же насилие. Абьюз и сплошной газлайтинг!
— Не, дядька не такой… он просто вот завёрнутый, что мужик — это мужик. А баба — это баба. Хотя, конечно, раньше он вроде и так, но и не так. Я думаю, что это его Шурка настрополила.
— Кто?
— Ай, появилась у нас там одна. Приехала. Типа, в деревню её душа зовёт и всё такое. Ну и давай вокруг дядьки кругами хаживать. То пирогов ему принесёт, то борща. Будто я варить не умею.
— А ты умеешь?
— А то. Это ж борщ. Любая баба умеет варить борщ… — удивляться не пришлось.
— Я вот не умею, — задумчиво произнесла Элеонора, поглядев почему-то на Василия. — Прямо как-то даже себя неполноценной почувствовала.
— Брось, я тоже не умею готовить борщ, — Ульяна тайком покосилась на часы. Вот где Данила бродит-то? А вдруг случилось чего? Вдруг да этот его, братец, явился и… и, допустим, сделает что-то такое…
Нехорошее.
— Зря, — а вот у Никитки было своё собственное мнение. — Борщ — это сила…
— … и вот она теперь каждый день захаживает. Я дядьке так и сказала. Ну на кой ему на старости лет эта дура? Он же ж со мной живёт. А всякому понятно, что в доме не может быть двух хозяек! Вот и до Шурки, небось, допёрло. Она и начала вроде как обо мне беспокоится, мол, годы идут, красота девичья вянет, а значится, надо меня поскорей пристраивать. А то если не пристроить…
Ляля сделала паузу. И новая её подруженька прям вперёд подалась.
— Что тогда?
— Тогда? А… тогда и буду одна-одинёшенька куковать, непристроенною бобылихою…
И слезу смахнула, до того жалко стало себя.
— Бедная… ты же такая красивая! — новая подружка сказала это вроде бы успокаивая, но всё одно с завистью, которую нельзя было не услышать. — У кого волосы делала?
— В смысле?
— Наращивала у кого. Такие… прям как настоящие!
— Они и есть настоящие.
— И не крашеные?
— Не… дядька не любит. Не одобряет. Говорит, что малевать рожу — это от лукавого. И что баба должна быть природною красотою красивая. Вот как я!
— Ага, — сказано это было презадумчиво. А новая знакомая склонилась над телефончиком. — Погоди… твой дядя, получается, Переплутов? Евгений Переплутов? Тот самый?
