Вероника села на каменные ступеньки, подставив разгоряченное лицо под ласковые лучи солнца. Только сейчас она позволила себе задуматься над серьезностью и последствиями того, что произошло. Того, что она натворила.
Она согрешила, как она полагала. Действительно, за минувшие месяцы она сделала много чего, что можно было бы назвать грехом. Прелюбодеяние. Обман. Колдовство. И наконец – аборт.
Темная туча вины сгустилась над ее душой. Вероника дрожала и размышляла, где найти силы, чтобы жить дальше. Она долго сидела, обхватив себя за плечи и пытаясь разглядеть свое будущее.
Она встрепенулась, когда Уна потерлась о ее ноги, напоминая о себе. Вероника тяжело вздохнула и поднялась. Она двигалась осторожно, ощущая боль в животе и шум в голове, но настало время взять себя в руки.
То, что произошло, было плохим, но мир переполнен такими вещами. От этого становилось грустно, но грусть и так кружила над ней. Она сделала то, что должна была. Ее не поймали на горячем. Нужно быть благодарной за это и продолжать жить.
Она должна. Если она поддастся угрызениям совести, то никогда не оправится.
Она нужна Филиппу, Томасу и отцу. Ее королева нуждалась в ней. И ее страна. Нужно было выполнять свою работу. И она не смела думать ни о чем другом.
Война подвергла испытанию всех. Королева Елизавета еще улыбалась на глазах у подданных, но в узком кругу была совершенно другой, постоянно уставшей и угрюмой.
Роуз и Олив уже были пожилыми на момент, когда королева призвала их к себе. Вероника полагала, что теперь им лет по семьдесят. Елизавете было сорок четыре, но выглядела она на двадцать лет старше.
Вероника считала, что и сама выглядит старше, чем следовало бы, но не тратила времени на пустые раздумья. В одном ведьмы были уверены: если Англия проиграет войну, они и им подобные окажутся в лагерях смерти для евреев и цыган. Олив увидела вероятность этого в шаре, когда они пытались сбить с правильного пути командующего бронетанковой дивизией. С ужасом на морщинистом лице она описывала то, что видела:
– Он развалился на части, словно яйцо с двумя желтками. Я никогда такого не видела. В одной стороне – победа Англии, в другой что-то идет не так. Не тот монарх на троне… – Ее голос стал тише, и от волнения кожу Вероники начало покалывать. – Это король Эдуард… и его Уоллис.
Елизавета плюнула на пол, как это сделал бы мужчина, и твердо заявила:
– Через мой труп!
– О да, – туманно продолжила Олив. – Много трупов, так много, что не счесть. И в Англии лагерь смерти. Они сжигают людей… Боже, я больше не могу на это смотреть!
Олив отскочила от камня и повернулась к алтарю спиной.
Вероника воскликнула:
– Но ведь это не обязательно случится, не так ли? Вам было два видения!
– Да, победа тоже возможна, конечно.
Плечи Олив поникли, когда она повернулась и снова посмотрела на алтарь. В находящемся там шаре виднелась зловещая грязная дымка.
– Угроза намного серьезнее, чем мы предполагали.
– Что же делать? – испуганно прошептала Роуз.
– Я расскажу вам, – ответила Елизавета. – Следующие несколько недель станут жизненно важными. Мы скоро прекратим эту войну.
– Вторжение? – спросила Олив.
– Да, – сказала Елизавета, лишь долю секунды поколебавшись.
– Наше сильнейшее средство – это заклинания погоды, мэм. Мы сможем повлиять на погоду в Ла-Манше, если будем точно знать дату, – вмешалась в разговор Вероника.
– Я все выясню. Будьте наготове. Это скоро произойдет.
Веронике было нелегко справиться с тяжелой ношей своего проступка, но она сделала все возможное, чтобы не огорчить жениха, когда он приехал на побывку. Они встретились в кафе, где были такие же парочки, которые обнимались, смеялись и болтали, как будто им все равно, что происходит в мире. Филипп тоже улыбался и поцеловал Веронику в щеку, но в их отношениях чувствовалось напряжение. Филиппу было уже за двадцать девять. Косые морщинки разбегались от его глаз, светлые волосы, подстриженные коротко и зачесанные назад, начали седеть, на лбу появились залысины.
Никто не заговаривал о предстоящем вторжении, но все знали, что этому суждено произойти. Страна просто не переживет еще одного года бомбежек, потерь, недостатка еды и медикаментов. Даже у американцев ресурсы были на исходе.
Они сели за столик в углу, где было относительно тихо, Филипп помог Веронике снять пальто. Она сказала:
– Ты такой худой, Филипп.
– Мы все такие. – Он положил фуражку на стол. – Но это скоро закончится.
Филипп говорил с деланой уверенностью, но усталость буквально исходила от него, как стойкий запах одеколона.
Вероника почувствовала это и вздохнула:
– Даже не верится, что ты до сих пор летаешь на боевые задания. Ты уже отработал свое.
Филипп напряженно улыбнулся и накрыл ее руку своей.
– Я чаще занимаюсь инструктажем, – сказал он, сжимая ее пальцы.
– Ты так говоришь, чтобы я не волновалась.
– Нет смысла волноваться.
– Я знаю.
Она все-таки волновалась, особенно после того, как узнала ужасные новости о Томасе.
