– Да, конечно.
– Она никогда об этом не рассказывала.
– И не скажет. Но мы видим, как она прячет глаза, полные слез.
– А я не вижу!
– Она не желает, чтобы ты видела. Однако тебе нужно знать.
– Зачем? Почему я должна это знать?
– Потому что ты обладаешь силой. И при этом насмехаешься над нами.
Урсула попыталась было возразить, но Флеретт только прищелкнула языком:
– Мы не глупы. Мы знаем, как это бывает между поколениями.
– Но я и правда не смеюсь над вами, тетушка Флеретт.
Флеретт пожала плечами, как это делали все Оршьеры.
– Помни мои слова: использование силы имеет свою цену.
Она поднялась, так и не прикоснувшись к молоку, и сжала кулаки:
– Ты покрыта облаком. Я боюсь за Нанетт.
– Но почему?
Флеретт больше ничего не стала говорить, повернулась и удалилась из кухни. Край ее ночной сорочки подметал плиты пола. Урсула повторила:
– Почему?
Но Флеретт ушла, растворилась во тьме, оставив ее в смятении кусать губы.
Если уж у нее и есть какой-то дар, решила Урсула, так это терпение. Она целиком полагалась на него, помогая козе при окоте или осматривая пчел, перед тем как собрать соты. Вот так, применяя это незамысловатое и совсем не колдовское дарование, она поджидала удачного момента, чтобы узнать правду от матери.
Приближался конец зимы в Орчард-фарм, и вересковая пустошь была бурой и влажной. Океан стал зловеще серым, и силуэт Сент-Майклс-Маунта то и дело скрывался в порывах бури, проносящейся по глади воды. Урсула и Нанетт подготовили сад к зиме и продали остатки фруктов и овощей на ярмарке в четверг. Вскоре должен был наступить Йоль. На ферме и в хлеву, надежно укрывших своих обитателей от непогоды, царило умиротворение.
Тетушки взялись за бесконечное зимнее латание одежды, простыней и одеял: Луизетт, Анн-Мари и Флоранс уселись за кухонным столом, окруженные грудами тканей и катушками ниток.
В кладовой Нанетт и Урсула вязали пучки петрушки и очанки, лугового чая и розмарина, развешивая их на крюки для сушки. Было приятно вдыхать ароматы урожая под барабанную дробь дождя по крыше. Урсула подала матери бечевку для побегов розмарина.
– Маман…
– Да?
Взгляд Нанетт был сосредоточен, и Урсула наблюдала за ее лицом, пока она завязывала узел.
Она перешла на английский, опасаясь, как бы кто не вошел.
– Я хочу спросить тебя кое о чем.
На мгновение глаза Нанетт остановились на ее лице, но, твердо веря, что все в порядке, она с улыбкой вернулась к своему занятию.
– Можешь спрашивать о чем угодно, дорогая.
– Это насчет того, что мне рассказала Флеретт.
Нанетт приподняла брови:
– О чем же она рассказала?
– Она сказала, что ты горюешь о человеке, который был моим отцом.
– А-а… – Нанетт отложила пучок розмарина в сторону, облокотилась о грубо выделанный стол и подперла подбородок переплетенными пальцами рук. – Ну, дорогая моя… Я не хотела лгать тебе, однако не могла бы терпеть твоей жалости. Ни одна мать на свете не желает этого.
– Расскажи мне о нем. Расскажи о том, что произошло. Каким он был человеком?
Нанетт провела веточкой розмарина по лицу, чтобы ощутить его тонкий аромат.
– Звали его Майкл Килдафф, и он был прекрасен. Настолько прекрасен, что для меня это было невыносимо.
Нанетт рассказала Урсуле об отце. Она описала его, его повозку и то, как его мощное тело склонялось над копытами пони. Рассказала о молодой Нанетт, которая, как только семья легла спать, ускользнула из дома в хлев и оставалась с Майклом Килдаффом, пока над морем не начали тускнеть звезды.
– Я не понимаю, – сказала Урсула, когда она завершила свой рассказ. – Ты ведь знала, что можешь зачать ребенка.
– Разумеется.
– Тогда почему ты… Почему ты не указала ему на дверь?
Улыбка сделала лицо Нанетт моложе.
– Неужели, Урсула, в твоей практичной душе нет ни капли романтики? Я не задумывалась об этом. Мне было лишь восемнадцать, и Майкл был так мил и очарователен… Самый обаятельный мужчина, которого я когда-либо видела… – Она подняла одну руку. – Такова была воля Богини, дочка.
Урсула провела пальцем линию в пыли, оставшейся от высыхающих листьев на столешнице.
– Ты была с ним. Ты разделила ложе с незнакомцем.
– Утром следующего дня он, его повозка и серая лошадь скрылись.
– Клан знал об этом?
В ответ Нанетт фыркнула:
– Они узнали об этом, когда мой живот начал округляться.
– А то, что рассказала Флеретт… Это было правдой?
– Да, было и есть.
– Все это время, маман? Все эти семнадцать лет ты продолжаешь думать о нем?
Нанетт посмотрела на дочь глазами, полными любви.
– Это была цена, уплаченная мною за тебя. Это ценнее всего на свете.
Урсула переплела пальцы матери со своими.
– Но он может быть где угодно. Он мог жениться. Или умереть. Или…
– Ты думаешь, что перестанешь меня любить, когда я умру?
Странное выражение – то ли удивление, то ли грусть – промелькнуло в глазах Нанетт.
– Любовь – это особый вид магии, Урсула, и она весьма своеобразна. Я молила Богиню о ней, и она ниспослала мне ее.
– Однако спустя столько времени…
Нанетт выпустила руку дочери и потянулась за пучком розмарина.
