Когда Флоранс начала передвигаться согнувшись, как будто у нее что-то болит, Нанетт умоляла послать за доктором, но женщина отказалась. Боль нарастала, и однажды Урсула ночь напролет слушала ее стоны в спальне на чердаке. Флеретт приготовила незатейливое снадобье из мяты, имбиря и фенхеля, которое как-то облегчило боль Флоранс, но так и не смогло остановить того, что продолжало нарастать у нее внутри. Как зверь, призналась она, когда Нанетт на нее надавила. Как изголодавшееся существо, пожирающее ее изнутри.
Накануне малого саббата Литы Флоранс, издав истошный вопль, свернулась под одеялом и отказалась выходить. Она, как казалось Урсуле, напоминала рухнувшее наземь раненое животное. Она так и оставалась в постели, пока сестра-близнец и младшая сестра не подняли ее тело, чтобы обмыть и переодеть перед похоронами.
После кончины Флоранс Флеретт совсем утратила дар речи. Хотя у нее не было никакого конкретного недомогания, которое Нанетт или Урсула могли бы заметить, она уходила в себя, день ото дня становясь все меньше, седее и эфемернее, превращаясь в существо, состоящее из одной дымки. Она пережила сестру-близнеца всего лишь на месяц. Однажды утром Нанетт обнаружила ее в постели съежившейся, холодной и закоченевшей.
Нанетт и Урсула выкопали могилу, опустили туда Флеретт и стояли, уставившись на надгробия вокруг, а ветер трепал их волосы и рвал юбки.
Нанетт сказала:
– Не могу представить себе, что буду лежать здесь.
– Однако это произойдет. Нескоро, но произойдет.
– Я так не считаю. У меня предчувствие. Я не ведаю, что это значит, но полагаю, что мне не суждено быть погребенной рядом с сестрами.
– А где же еще, маман? Здесь наше место. В будущем и я буду лежать возле тебя.
Нанетт повернулась к дочери и крепко сжала ее руки холодными руками:
– Нет, Урсула, нет! Ты должна уйти из этого места, полного смерти, одиночества и…
Она остановилась на полуслове, и слезы, не пролитые по Флеретт, наполнили ее глаза.
Урсула уставилась на мать полными изумления глазами. У нее перехватило дыхание, но она взяла себя в руки.
– Уйти? – воскликнула она. – Маман, я не хочу отсюда уходить! Орчард-фарм – мой дом. Мои козы, и пони… и огород.
– Но когда меня не станет, Урсула, – всхлипывала Нанетт, – когда я умру, ты останешься одна-одинешенька. Слишком много работы для тебя одной. И одиночество будет невыносимым. Для меня немыслимо даже представить себе, что ты будешь доживать жизнь на этом забытом богом утесе!
Урсула задумалась, потом обняла мать.
– Я стану чьей-то женой, маман, – сказала она. Раньше ей не приходилось задумываться об этом, но сейчас это казалось наилучшим ответом. – Я выйду замуж и уже не буду одинокой.
– Но за кого? Кто станет твоим супругом?
–
– Да ведь мы никого не приглашаем! Не может быть, чтобы ты влюбилась в одного из мужланов Марасиона!
– Мне нет нужды влюбляться, – заверила Урсула. – Моя любовь – это Орчард-фарм.
Нанетт покачала головой, но Урсула только улыбнулась.
– Ты ведь понимаешь меня, верно?
– Полагаю, что да, – ответила Нанетт с сомнением.
– Ну же… – Урсула крепче обняла стройные плечи матери. Потом развернула ее лицом к фермерскому дому и предложила: – Давай выпьем чаю и будем наводить порядок в комнате Флеретт, пока не настанет время дойки.
Мать бросила на нее странный взгляд и тут же отвела его, как будто скрывала внезапно осенившую ее мысль.
– В чем дело? – спросила Урсула, но Нанетт только покачала головой в ответ.
Урсула продолжала спрашивать и за чаем, но мать лишь пожимала плечами.
Они провели час, перебирая скудные пожитки Флеретт. Ее платья и чулки были изношены до такой степени, что уже никуда не годились. Нанетт связала их в узелок, сказав, что порежет на тряпки для уборки. Урсула взяла к себе в комнату две книги Флеретт, а мать заставила забрать шерстяной платок. И больше ничего. Флеретт не оставила после себя никаких памятных вещей. Так странно, задумалась Урсула, человек сегодня есть, а завтра его нет… И он так мало оставляет по себе, как будто и не было его вовсе в этом мире.
Урсула и Нанетт провели вечер в унынии. Казалось, тени расселись на стульях вокруг кухонного стола, и Урсула вновь и вновь поглядывала на них, ощущая мурашки, бегущие по телу. Обе изо всех сил пытались ужинать как обычно, но остатки супа по окончании трапезы выглядели весьма удручающе.
– Тебе следует перебраться вниз, – наконец сказала Нанетт.
– Зачем?
– Больше нет нужды спать на чердаке, у нас четыре пустые спальни. Выбирай любую.
– Я подумаю.
Урсула поцеловала мать и поднялась по лестнице в комнату, где провела всю жизнь.
