Видя, что "мессершмитт" догоняет меня, я перевел самолет в вираж. Возникла своеобразная обстановка. Мы ходили по кругу, постепенно уменьшая его диаметр. От перегрузки в глазах стояла красная пелена, самолет дрожал и готов был вот-вот свалиться в штопор. Я понимал, что такое напряжение долго не выдержать. Но что делать? Боеприпасы у меня кончились, а подставить спину фашисту и получить солидную очередь из подвесных пушек "мессершмитта" удовольствие не из приятных. Лихорадочно ищу выхода из тяжелого положения. И вдруг в наушниках торопливый голос Ивана Федорова:
- Держись, Саша! Вижу тебя.
Теплой волной нахлынула радость. Ваня, друг, ну какой ты молодчина! Не знаю, крикнул я это или только подумал. Сил сразу прибавилось, и я потянул ручку управления на себя. Черт с ней, с перегрузкой, все равно теперь выдержу! Через несколько секунд слышу уже торжествующий голос Федорова:
- Ага, не нравится, фриц. Сейчас еще прибавлю...
Это Иван меня подбадривает, расстреливая с короткой дистанции увлекшегося каруселью фашиста. Вот выпущенная им длинная пушечная очередь впивается во вражеский самолет, и "мессершмитт", перевернувшись на спину, начинает беспорядочно падать. Туда ему и дорога! А наш путь - на аэродром, домой.
На земле я, увидев Лугового совершенно невредимого, обрушился на него:
- В чем дело? Кто же так воюет? Зачем подставил хвост врагу и не маневрировал?
- Это я умышленно, - спокойно ответил Луговой. - Ведь боеприпасы у меня кончились. Чем еще я мог вам помочь?
- Умышленно? - удивился я. - Захотел, чтобы сбили? Даже риском это не назовешь.
- Возможно, и так... Но если бы я маневрировал, то же самое делал бы и фашист. И тогда вам было бы труднее целиться.
Так вот оно что! Луговой, находясь в тяжелом положении, хотел, оказывается, помочь мне. И чем? Тем, что ради уничтожения фашиста рисковал своей жизнью. Да, такое сознание долга может быть только у нашего, советского человека. Ничего он не пожалеет во имя победы над врагом.
Это был наш последний совместный вылет в паре. Через несколько дней Василий Луговой не вернулся с боевого задания. Не хотелось верить, что погиб такой умелый и решительный летчик. Очевидцы рассказывали, что в своем последнем бою Луговой сбил "мессершмитта", но и сам был подбит. Схватка проходила над вражеской территорией, и никто не знал о судьбе летчика, спустившегося с парашютом. Все же мы не теряли надежды на его возвращение в полк даже из плена. Но Луговой не вернулся.
В то время когда мы с Луговым вели бой с двумя "мессершмиттами", другие летчики нашей группы обрушились на бомбардировщиков. Федоров и Машенкин с первой же атаки сбили по "юнкерсу". Но пара Николаенкова не сумела прорваться к бомбардировщикам, на нее навалились вражеские истребители. Завязался ожесточенный бой. Фашистам удалось сбить ведомого. Николаенков остался один. Один против четырех "мессершмиттов".
Имея такое преимущество, фашисты обнаглели. Они посчитали, что наш летчик обречен, не будет сопротивляться, и стали пренебрегать осторожностью. Этим не замедлил воспользоваться Николаенков. Он догнал на вираже "мессера" и почти в упор расстрелял его. Через несколько минут ему удалось зайти в хвост еще одному фашисту и с первой же очереди поджечь его.
Но в этот момент в "як" угодил вражеский снаряд. Управлять самолетом стало трудно. Кончились боеприпасы. Николаенков решил использовать последнее средство борьбы - таран. К месту боя подошла еще пара фашистских истребителей. Теперь они всей четверкой навалились на подбитый "як". Пушечные очереди следовали одна за другой. Вспыхнул мотор. Огонь, ворвавшись в кабину, обжигал лицо и руки, начала гореть одежда. Николаенков бросил самолет вниз, намереваясь сбить пламя. И здесь он увидел группу наших штурмовиков, возвращавшихся с задания в сопровождении истребителей. Решение созрело мгновенно - войти в строй группы и под прикрытием своих самолетов произвести посадку.
Летчик так и сделал. А машина его продолжала гореть, дышать становилось трудно. Николаенков взглянул вниз, там были плавни, вода, и повел самолет на посадку. Подминая под себя камыши, "як" прополз несколько десятков метров и остановился. Пожар на нем прекратился. И в этот момент Николаенков потерял сознание. Подбежавшие пехотинцы вытащили его из кабины, оказали первую помощь. Летчика отправили в госпиталь. Трудно словами оценить мужество и волю майора Николаенкова.
Бои над Голубой линией не ослабевали. Кубанское небо дрожало от пушечных и пулеметных очередей, от разрывов зенитных снарядов. Объятые пламенем самолеты прочерчивали дымные трассы и врезались в землю. Горели "юнкерсы", "хейнкели", "мессершмитты". Горели наши бомбардировщики, штурмовики и истребители. Но уже чувствовалось, что фашисты выдыхаются, начинают действовать осторожнее. Господство в воздухе переходило к нам.
