Как только Тарасов заикнулся о плане, нам сразу стало понятно не совсем обычное поведение летчиков в последние дни. Они часто уединялись, о чем-то горячо спорили, что-то чертили прутиками на земле. Им явно не хотелось посвящать других в свои секреты. Когда к ним подходил кто-нибудь, они сразу переводили разговор на другую тему. Лишь парторга полка Лисицына посвятили в свои планы.
Вскоре в полк поступило приказание подготовить "мессершмитта" к перегонке в Москву для показа на выставке трофейного немецкого оружия.
И вот пришел Первомай. Каждый из нас, следуя традиции, стремился достойно встретить этот праздник, преподнести Родине свой подарок. Какой? Ну конечно же сбитый вражеский самолет. Такое стремление было у всех, но повезло лишь Машенкину, Туманову, Федорову и Свеженцеву. Правда, и остальные летчики воевали неплохо, хотя и не увеличили боевого счета.
После майских праздников активность наших наземных войск возросла. В результате упорных боев они сломили сопротивление противника и 5 мая освободили станицу Крымскую. Впереди была Голубая линия - главная полоса вражеской обороны. Возникла реальная возможность уничтожить немецко-фашистские войска на кубанском плацдарме. Гитлеровское командование всполошилось. Оно перебросило из Крыма свежие пехотные части, значительно усилило свою авиацию. Советские войска приостановили наступление на этом участке. Необходимо было перегруппировать силы, подготовиться к новому удару по врагу.
Мы продолжали летать на прикрытие наземных войск, В воздухе нередко вспыхивали ожесточенные схватки. В одной из них погиб командир эскадрильи Федор Свеженцев. В неравном бою с "мессершмиттами" он израсходовал боеприпасы, но не покинул товарищей. Спасая летчика, оказавшегося в тяжелом положении, Свеженцев таранил вражеский самолет. Когда он выбросился с парашютом, фашисты расстреляли его в воздухе.
Гибель Федора Свеженцева потрясла нас. Мы уважали и любили этого виртуозного летчика, умного командира и обаятельного товарища. Он сбил одиннадцать вражеских самолетов - больше всех в полку. А сам всегда возвращался с заданий без единой пробоины.
Вскоре в полк пришло письмо от жены Федора Свеженцева. Заканчивалось оно так: "Хотелось написать такие слова, которые помогли бы вам бить ненавистного врага. Но мне трудно сейчас излагать свои мысли. Пишу то, что у меня на душе. Прошу всех, кто знает моего Федю, об одном - отомстить немецким фашистам за его гибель".
И мы поклялись беспощадно уничтожать гитлеровскую нечисть.
Над аэродромом взвилась зеленая ракета. Мы бросились к самолетам, запустили моторы и через несколько минут были уже в воздухе. Не знаю, как это произошло, но в нашей шестерке оказались почти все те, кто хорошо знал Федора Свеженцева: Батычко, Федоров, Машенкин, Туманов и я. Группа получила задачу сопровождать штурмовиков, которые должны были нанести удар по колонне вражеских войск, двигавшейся к Голубой линии.
Сразу же после взлета мы пристроились к "илам". Около Крымской прошли линию фронта. Вскоре показалась и вытянувшаяся неприятельская колонна. Штурмовики с ходу пошли в атаку. Нам хорошо были видны трассы реактивных снарядов, которые они обрушили на врага. Гитлеровцы начали в панике разбегаться. Вспыхнуло несколько автомашин. А "илы" уже разворачивались для повторного удара.
Но нам не пришлось долго любоваться работой штурмовиков. Со стороны солнца появилась большая группа "мессеров". Распределившись попарно, они на большой скорости устремились к "илам". Наши истребители преградили им путь. Завязался ожесточенный бой. Хотя фашистов было почти вдвое больше, чем нас, им так и не удалось прорваться к штурмовикам. В короткой схватке четырех "мессеров" мы сбили, а остальных вынудили покинуть поле боя. Разгромив вражескую колонну, штурмовики взяли курс на восток. Мы снова пристроились к ним и довели их до самого аэродрома.
Вечером, за ужином, только и говорили об этом бое. Ведь нам впервые пришлось прикрывать штурмовиков в такой сложной обстановке. Желая отметить наш успех, начпрод выставил на стол дополнительную порцию вина. Но меня удивила не столько щедрость хозяйственника, сколько поведение Батычко. Он пил больше всех. "В чем дело? - раздумывал я. - Ведь Батычко никогда не был поклонником "зеленого змия".
- Что случилось, Иван? - спросил я его, когда мы вышли из столовой. Зачем так много пил? Может, с рассветом опять в бой...
Батычко ничего не ответил, но по его нахмуренному лицу я понял, что какая-то закавыка у него есть. Спросил еще раз.
- Знаешь, друг, - задумчиво сказал он. - Из всех неприятных вещей на свете самая паршивая - недоверие.
- Недоверие? Кто же тебе не доверяет? - возмутили меня его несуразные мысли.
- Нашелся такой... Помнишь, мне дважды приходилось возвращаться из-за того, что шасси не убирались? Так вот... сегодня мне намекнули, что случаи эти довольно странные.
- Преувеличиваешь! Ведь все знают, что виноват был механик. Причем же здесь ты?
- Так-то оно так. Но намек был уж очень прозрачным.
