Мне так и не удалось переубедить впечатлительного и до скрупулезности честного Батычко. Его всегда возмущали малейшая недоговоренность и фальшь. От возбуждения, подхлестнутого солидной дозой вина, он, как потом выяснилось, не спал почти всю ночь.
А рано утром нас вызвали на аэродром. Вид у Батычко был усталый. Подумав, что это после вчерашнего ужина, я посоветовал ему повременить с вылетом. Но он улыбнулся и сказал, что чувствует себя отлично. Его ответ меня немного успокоил, и я направился, к своей группе летчиков. Нам предстояло вылетать во вторую очередь.
Когда Батычко взлетел, я невольно стал наблюдать за ним. Из головы не шел вчерашний разговор. И надо же было так случиться: правая нога его самолета опять убралась не до конца. Я сразу представил себе состояние летчика. Теперь Батычко ни за что не вернется на аэродром, хотя это обязательно нужно сделать. Так оно и вышло. На неисправной машине командир эскадрильи повел свою группу к линии фронта.
Как потом рассказывали очевидцы, нашим летчикам пришлось вести очень тяжелый бой. Батычко удалось сбить "мессершмитта", но когда он настигал второго, у его "яка" вывалились шасси. Самолет отяжелел, потерял маневренность. На него сразу же набросились три фашиста. Помощь боевых друзей пришла слишком поздно...
Узнав о гибели Батычко, мы не находили себе места. Война унесла еще одного замечательного человека. Кто виноват в его гибели? Фашисты? Да. Но у каждого из нас, хорошо знавших Батычко, появлялись и другие мысли. Мы думали и о душевной травме, нанесенной этому рыцарю мужества, прямоты и честности. К чему, не разобравшись, бросать человеку намеки, которых он не заслужил?
Возмущала также практика поощрения отличившихся летчиков - двойная, а то и тройная норма "наркомовской" водки. А такие порядки у нас укоренились прочно. Сбил самолет - получай лишнюю чарку. Кое-кто не понимал, что это вознаграждение пагубно для летчика, особенно в обстановке напряженнейших кубанских боев. Отдыхать нам приходилось урывками, а регулярные выпивки ослабляли организм, расшатывали нервную систему. И чего греха таить, именно лишняя чарка была одной из причин гибели некоторых летчиков.
С этими мыслями Туманов, Машенкин и я пришли как-то к парторгу Михаилу Лисицыну. Он замещал Пасынка, убывшего перед отлетом на Кубань в госпиталь с острым приступом аппендицита.
- Надо запретить выдавать летчикам винные "награды", - предложили мы. Каждый из нас готов вообще отказаться от положенных ста граммов.
- Вполне согласен с вами. Только как на это посмотрит начальство? неуверенно поддержал нас Лисицын. - Ведь указание выдавать такие наградные дано не дивизией и даже не корпусом...
- Неважно, чье это распоряжение! - перебил его Туманов. - Важно, что оно неправильное, вредное. Пора с этим кончать.
- Хорошо, друзья, завтра я буду в штабе дивизии и посоветуюсь...
"Эх, Миша, Миша, - подумал я, когда мы уходили от него. - Парень ты хороший, но идти против течения почему-то побаиваешься. Жаль, что нет сейчас с нами Пасынка. Он бы обязательно добился отмены этого нелепого распоряжения. Ничего, скоро комиссар вернется".
Рассуждая так, мы, пожалуй, слишком много требовали от Михаила Лисицына. Политработник он был молодой, неопытный, жизнь его, как говорится, еще не обстреляла. А вообще-то он работал весело, с огоньком, в любое дело вкладывал душу.
Перед вечером в полк прилетел генерал Савицкий, усталый, недовольный. Мы, конечно, понимали его состояние. Шутка ли, за какие-то две недели потерять столько летчиков! И каких! Где найти им замену? Как воевать дальше? Видимо, об этом генерал и разговаривал с командиром полка с глазу на глаз в штабной землянке. О том, что разговор был не из приятных, мы догадались по настроению майора Еремина, который провожал командира корпуса.
В последующие дни обстановка в воздухе несколько разрядилась. Активность вражеской авиации снизилась. Реже стали вылетать и мы. А в середине мая поступило распоряжение - перебазироваться на аэродром, расположенный около станицы Ново-Титаровская. Там, оказывается, нас ждали летчики, которым нужно было помочь переучиться на новые самолеты.
4
С перелетом в Ново-Титаровскую кубанские бои для нас закончились. Почти месяц мы изо дня в день вели ожесточенные схватки с немецко-фашистской авиацией. Вполне естественно, что за это время наш полк, по сравнению с другими частями корпуса, уничтожил наибольшее количество вражеских самолетов - шестьдесят четыре! Правда, и у нас потери оказались немалые: двадцать пять машин и девятнадцать летчиков.
Хотя внешне все выглядело благополучно - побед в два с лишним раза больше, чем поражений, - мы были недовольны таким итогом. К чему заниматься арифметикой, если полк лишился более половины воздушных бойцов?
