Как-то мне довелось вылететь ночью в район переправы. Хожу по большому кругу и пристально всматриваюсь в темноту. В стороне бродят лучи прожекторов. Вверху мигают звезды, внизу, на земле, мерцают вспышки артиллерийских разрывов и пунктиры пулеметных трасс.
И вдруг совсем рядом, чуть выше, мелькнул темный силуэт бомбардировщика. Повезло, думаю, и спешу к нему. Вот уже четко видны красноватые струйки выхлопных газов. Накладываю перекрестие прицела на "хейнкеля" и... мой самолет попадает в прожекторный луч. В глазах запрыгали яркие сполохи. Не только противника, но и своего прицела не разгляжу. Торопливо нажимаю на гашетку, и вспышки выстрелов окончательно ослепляют меня. Попал или не попал? Резко отворачиваю истребитель и выскакиваю из прожекторного луча. Глаза понемногу свыкаются с темнотой. Оглядываюсь, но горящего "хейнкеля" не вижу. Значит, ушел. Приходится возвращаться домой с пустыми руками.
Ну как тут было не обрушиться с проклятиями в адрес прожектористов! Когда же успокоился, подумал, то пришел к выводу, что они тоже не виноваты. Попробуй определи ночью с земли, где свой, а где чужой самолет...
И все же мы приноровились к новой обстановке, начали сбивать вражеские самолеты. А если не сбивали, то прогоняли фашистов от переправы, заставляли их бросать бомбы куда попало. Переправа продолжала действовать!
Для ночных полетов командование выделяло наиболее опытных летчиков. Остальные прикрывали переправу днем. Получилось так, что молодые летчики стали летать без своих командиров. Мы понимали опасность такой ситуации и тщательно подбирали пары. Когда же над переправой нависала особенно серьезная угроза, приходилось поднимать в воздух всех. И вот в один из таких дней не вернулся с задания Федор Тихомиров.
Сбив над Сивашом "юнкерс", Тихомиров возвращался домой. Погода была пасмурной, и летчик слишком поздно заметил вынырнувших из-за облака "мессершмиттов". Один из них с короткой дистанции открыл огонь и изрешетил кабину "яка". Летчик был убит.
Оборвалась молодая жизнь: Феде Тихомирову только что исполнилось двадцать лет. До сих пор я не могу забыть этого добродушного здоровяка с застенчивым взглядом и белесыми бровями. Ему бы жить да жить. Как все-таки суровы законы войны!
Готовя освобождение Крыма, командование нашего фронта снова особое внимание стало уделять воздушной разведке. В ней принял участие и наш полк. Мы бороздили небо над полуостровом вдоль и поперек, вскрывали систему вражеской обороны, места расположения огневых позиций, наблюдали за дорогами. Предметом особого внимания были аэродромы. Места нахождения большинства из них знали, а о том, какие самолеты там базируются, сколько их, командование не имело достоверных данных. Во-первых, противник часто перебрасывал авиацию из одного пункта в другой, а во-вторых, он нередко использовал для взлета и посадки временные площадки.
В этот период летчикам нашего полка пришлось "контактировать" с начальником разведки дивизии майором Цыбиным. Любопытный это был человек. С нами он держался всегда официально и напускал на себя такой вид, будто в его руках находились тайны, по крайней мере, десяти государств. Мы так и прозвали его - "тайна мадридского двора".
Майор Цыбин был удивительно недоверчив к мнению других. Бывало, придешь к нему и скажешь, что там-то обнаружил аэродром. А он подозрительно посмотрит на тебя и заметит:
- Обнаружил, обнаружил... А пленка есть? Нет? Так что же ты мне голову морочишь? Не могу же я положить на стол командира дивизии твои слова?
Особое мнение майор Цыбин имел и о качестве фотоснимков. Он признавал лишь те, которые сделаны с высоты пятьсот метров. Его вовсе не интересовало, что вражеские зенитные автоматы на этой высоте поражают цели довольно точно. И мы вынуждены были привозить такие снимки, какие он требовал.
Однажды меня вызвали к майору Цыбину. Уткнувшись в карту, он строго спросил:
- Аэродром Сарабуз знаете?
- Бывал.
- Так вот, надо его сфотографировать. И пленка чтобы была сам знаешь какая. В корпус буду докладывать.
Ранним утром мы вылетели с лейтенантом Сереженко. Погода выдалась хорошая, сквозь высокие облака проглядывало солнце, видимость была отличной. Набрав солидную высоту, взяли курс на юг. Километров за двадцать перед Сарабузом нас начали обстреливать зенитки среднего калибра. Скорость мы держали большую, и снаряды рвались в стороне и сзади.
Показался аэродром. На нем было много самолетов - бомбардировщиков и истребителей. "Вот так удача", - подумал я и пошел на снижение. У границы аэродрома на нас обрушился мощный шквал зенитного огня. Казалось, даже небо потемнело от разрывов. У меня, да, видимо, и у Сереженко, побежали по спине мурашки: так горячо нас еще не встречали. Но, выполняя указание майора Цыбина, я бросил самолет в пикирование и включил фотоаппарат.
Как мы выбрались из этого огненного пекла, ума не приложу. Но зато я был уверен, что пленка получится, выражаясь словами начальника разведки, "сам знаешь какая". Правда, в наших самолетах оказалось много пробоин, у Сереженко вышла из строя радиостанция.
