— Постой, — Дедко поднял посох, преграждая путь. — Рассказывай.
— Сам не видишь? — проворчал волох. — Порча это. Хозяйки твоей. Смертной вонью тянет. Или не чуешь?
— Ты, волосатый, меня еще учить станешь, — проворчал Дедко, не убирая посоха. — Не хозяйка она мне покуда, госпожа. И не от нее сие. И не прислужников, что вроде вас, жрунов, при ней кормятся. Бестолочь ты, волосатый. Толку от тебя как с сороки мяса. Проваливай.
Волох промолчал.
И ушел.
Дедко повернулся к Ругаю.
— Рассказывай, воевода, что твой сестрич сотворил, что духи его обсели, как мухи — кусок гнилого мяса.
Точно, сообразил Бурый. Не грязь это. Духи мелкие, незнакомые. Но сильные.
— С нурманами в вик сходил к лопям, — буркнул Ругай.
— Вот как. А что ж не с варягами?
— Свояк у меня нурман из свеев. Ярл. Убили его в том вике.
— Проклял кто? — оживился Дедко.
— Нет. Стрелой ядовитой. За седмицу сгорел.
— Силен, — похвалил Дедко. — Мог бы и жить, кабы кто умелый рядом оказался.
— Оказался да отказался, — проворчал воевода.
— Ого! И кто рискнул нурманам перечить? — На воеводу Дедко не смотрел: изучал болящего.
— Кебун лопский. Как что было, не знаю, но отказал.
— Кебун… Ну тогда ясно. И что же твой свояк? — Дедко присел на край ложа, потрогал лоб болящего, потом вытер о штаны влажную ладонь
— Как что? — Ругай даже удивился. — Убили кебуна. Как такого принудишь? Он же вроде тебя. Втемяшилось что, не вышибешь. Пытать такого — как воду варить. Попусту.
— Ну если меня пытать, попусту не выйдет, — и посулил: — Как помру, спрошу непременно. За все и с лихвой. Свояк твой сам кебуна убил? Собственноручно?
— Задушил, — сказал воевода. — Он, говорят, от яда уже ум потерял.
— Что обезумел, это точно, — кивнул Дедко. — Кебуна не всякий прикончить рискнет. И не всякий сможет, — Ведун повернулся к Ругаю, глянул остро: — Ты бы смог. Однако, проясняется кой-что.
— Поможешь? — напрямик спросил воевода.
— Пожалуй.
Некоторое время они мерялись взглядами. Дедко, похоже, ждал, что еще скажет Ругай. Но тот молчал. И Дедко уступил первым.
— Сестрич твой — не варяг, — сказал он.
— Нет, — качнул головой Ругай. — Сам же видишь, — он указал на серебряный молоточек-оберег на цепочке, какие носили нурманы, что лежал сейчас на потной груди племянника.
Бурый присмотрелся… Пустой. Если и была в обереге сила, то вся уже вышла.
— Что с ним, говори! — потребовал Ругай. — Что вызнал?
— Духи, — сказал Дедко. — Те, что тому кебуну не разрешили свояка твоего лечить.
— Но почему?
— Тебя только это беспокоит? — ухмыльнулся Дедко. Но до ответа снизошел: — Кровь. Твоего свояка духи тронуть не рискнули. Или не захотели, потому что не жилец. А вот его… — Дедко поглядел на воеводина племянника. — Обсели. Однако силен воин. Терпит муку нестерпимую, а не дается. Столько дней он уже так? Сюда его кто привез?
— Сестра.
Дедко встрепенулся:
— Где она сейчас?
— Уехала. У нее еще два сына, но малые. Удел не удержат.
— А сестра — удержит? — заинтересовался Дедко.
— Да, — коротко ответил воевода. — С сестричем моим что?
— Хорошо, что сестра твоя уехала, — сказал Дедко. — Не то духи эти лопские могли б на ее перейти. Теперь пусть кого из своих ищут. Если не выйдет у нас.
Дедко встал.
— Зови своих воев, — распорядился он. — Пусть сестрича твоего выносят. Прямо так, на ложе и понесут.
Воевода посмотрел на отрока в дверях, показал четыре пальца.
Вскоре тот вернулся. С четырьмя содружниками.
— Берите ложе, — велел Дедко. — Да осторожней. Руками бедолагу не троньте, не то проклятье на вас перейдет.
Лица всех четверых стали одинаковыми. Очень им не хотелось браться за дело.
— Выполнять! — рыкнул воевода. И Дедке: — Куда нести его? Покажешь?
— Ты покажешь, — сказал Дедко. — И врачевать его тоже ты будешь. А как, я скажу.
Бурый глядел на Перуна. Перун на Бурого. Не страшный был взгляд. Потому что — деревяха. Красивая. Умелый мастер лик резал. И меч у бога в руке сразу видно дорогой. Верней, тот, с которого делали, был из лучших. И усы вызолочены у идола. И пояс. И молоньи на могутных ручищах. Но — пустой. Нету силы. Впору было усомниться: будет ли толк?
Бурый поглядел на Дедку. Дедко не сомневался. Распоряжался уверенно: сюда положить, сюда встать. Всех зарядил своей уверенностью. Воевода уж на что властный, а повиновался, не прекословя. Бронь скинул, поддоспешник, рубаху. Порты остались на нем, сапоги, пояс воинский и два меча в руках.
И сестрича его тож разоблачили. И меч вложили в руку.
Тому все равно. Как был беспамятным, так и остался.
Дедко вещал:
— … Как почуешь, что здесь твой бог, так проси его, как я сказал. А потом руби! Со всей силы. Так чтоб напополам! — И угадав неуверенность Ругая: — Не бойся. Не примет ваш бог твоего племянника, уйдет тогда сестрич от твоего меча. Знаешь, каково ему? Так я тебе скажу: пытают, режут его сейчас, куда там твоему зятю убиенному! А так сразу уйдет и в место доброе. Зря что ль оружье у него в деснице? В наш Ирий уйдет или в нурманский. А не то растёрхают его духи, высосут и утащат в свою навь, дальше терзать. Заложному при кладе и то лучше, чем так. Куда лучше. А примет его ваш Молниерукий и вовсе хорошо будет.