Братаня на весла сел. Охал, кривился, но от берега выгреб. Дальше легче. Удовил мачту поднял, парус поставил. И пошли. Впереди, рыбкой серебристой, никому, кроме ведунов незримой, навья-русалка.
Большую часть ночи Бурый спал. Разбудили его только раз: на лицо брызги упали. Это братьям пришлось на весла сесть, потому что ветер стих.
За русалкой Дедко смотрел. Сидел недвижно на носу лодки, словно идол деревянный, и сила над ним завивалась и струилась серебром, словно снежная поземка.
Совсем же проснулся Бурый в предрассветье, оттого что вода под бортом ворчать перестала. Сел, огляделся, увидал русалку. Та стояла на воде, на лунной бледной дорожке, прижав к щеке дареный гребень. Вода под ножками прогибалась немного. Красота необыкновенная. Высока, стройна, в бедрах широка, волосы прямые, густые, ниже коленок стекают, грудь юная, твердая налитая. Такую бы в ладони взять, а еще лучше — младеничика выкормить. Да не одного. Бурый знал-понимал: заложная это, навья, а не любоваться не мог. Может от того, что он сам немного такой, кромешный.
Пока смотрел, еще русалки всплыли. Пятеро. Закружились мертвым хороводом, то девами обёртываясь, то рыбами в чешуе. Играли.
Лодка между тем в берег уткнулась. Рядом с кормой другой лодки, побольше.
Пришли.
Удовил соскочил на берег первым. Ловкий, бесшумный. Охотник же. Вытянул лодку на носом на песок. За ним братаня полез. И худо ему. Внутри горит все. Однако не помрет, оклемается. Молодой. Если не прибьют.
Бурый тоже на песок сошел, Дедке руку подал, помог. Ведун на ноги встал, потянулся с хрустом: задеревенел сидючи.
Эти спали вокруг затухшего костерка. Два человека и не пойми кто.
Не кебун: духов вокруг не вьется. Сие хорошо: духи бы прислужника своего предупредили. Не жрец тоже. Если кто богу иль богам служит, на них отметина видится. А тут метки нет, а сила есть. И немалая.
Пока Бурый непонятного изучал, Дедко к девке подошел. Не соврал Удовил: справная у него дочка. Дедке тож понравилось. Бурый своего пестуна хорошо знал. Когда так смотрит, значит хочет ее. Ну хочет, так получит. Не откажет ему Удовил.
Но это если с чужими сладится. Беспокоил Бурого этот, непонятный.
Бурый взялся за костяную рукоять ножа. Того, который для силы. Уверенности не прибавилось. Нет, в руке нож лежал хорошо. И выкован и зачарован добротно. И не Бурым, а самим Дедкой. Сказал: ведаю, нужда есть мне самому порадеть.
Бурый не спорил. В таких делах он — отрок, а Дедко — вой матерый, из старшей гриди.
Нож вышел — загляденье. Что на простой глаз, что на ведовской. Если б Бурый творил, вместил бы ножик силы… Ну, если на воду посчитать, на пару горстей. А в этот полный бочонок войдет. Только пуст пока бочонок. На самом донышке пара ложек. Так, смочить, не более.
Дико, по-звериному завопила девка.
Чужаки подскочили разом. Все трое. И за копья. Двое. Непонятный не схватился.
Удовил уже с луком стоял, со стрелой наложенной: целил их.
У Бурого ножик сам собой в руку нырнул. Но не на виду хоть, за рукавом спрятан.
А вот у братани ноги отказали. Плюхнулся задницей на мокрый песок.
Непонятный руку вскинул, пальцы сплел. Да так нехорошо, что у Бурого в нутре заворчало, наружу попросилось: рвать.
Но тут вступил Дедко. И мирно так:
— Поздорову ли живешь, Неясыть?
— Пастырь?
Узнал, получается. И пальцы сразу расплел.
И вдруг поклонился.
Дедко ответил. Но так, кивнул только.
— Мы по ряду здесь, — скромно, будто винясь, проговорил Неясыть.
Не настоящее это имя, понял Бурый. Прозвище. Но сильное.
— Знаю, — сказал Дедко. — Ряд, однако, нарушен. И я здесь. Опусти лук, охотник. Здесь я решаю, кому жить.
Бурый видел: двое людей-чужаков с ним бы поспорили. Но Неясыть кивнул, и они положили копья на траву.
— По ряду — не согласен, — ровно произнес Неясыть. — Рядились с ним, — он указал на Удовила. — Расплатились по уговору, по рукам ударили. Девка наша.
— Не ваша, — качнул головой Дедко. — Ваша — там, — он указал на лодку, где безродная сидела. — Ты видел. Ты знал. Почему принял?
— Видел, — неохотно признал Неясыть. — Но не знал. Про тебя.
— А надо бы знать, — наставительно проговорил Дедко. — Моя земля. Мой покон.
— Твой, — согласился непонятный чужак, пожал плечами: — Взял ее, потому что сам видишь. Кто откажется, когда вместо овцы кобылицу предлагают?
Дедко захихикал:
— Мне такое говоришь. Ты.
— Я не вор, — с достоинством возразил Неясыть. Указал на братаню на песке: — Он вор. С него спрашивай.
— Он — никто, — отмахнулся Дедко. — Ты видел. Ты взял. Ты должен. Мне. Признаешь ли долг?
Неясыть ответил не сразу. Думал. Долго. Потом вдруг встрепенулся:
— Зачем тебе…
— Затем! — перебил Дедко. — Не вернешь, ему перейдет, — и указал на Бурого.
Теперь Неясыть молчал еще дольше. Разглядывал Бурого. Но с вежеством. В нутро не лез. Наконец кивнул, соглашаясь:
— На мне. Принимаю. Как ты сказал. — И уже Бурому: — Время придет, спросишь.
— Ведаю, спросит, — вместо Бурого ответил Дедко. — Забирай свое и уходи. Сейчас.
— Твоя земля. твой покон, — согласился Неясыть.
Бурому показалось, с облегчением сказал.
Три чужака забрали безродную, сели в лодку и ушли.