Снаружи шуршали, скрипели кожей, дышали тяжко. Даже разок звякнуло что-то.
Бурый привстал, потянулся сквозь дверь…
И сразу назад подался. Там была тьма. Черные клубы с красными мутными взвихрениями. Откуда-то пришло знание: жертвы. Тот, колдун, изрядно потрудился: не менее полудюжины душ вынул и мучил при том страшно. Выжег из них все, окромя ненависти, и чарами к своему жезлу привязал. Теперь вкруг колдуна словно огонь непроходимый горел.
Бурый огорчился и порадовался разом. Огорчился, что не видит сквозь туман смертный, а порадовался, потому что о жертвах он не догадался, а проведал.
Бурый потянулся к ножу, что для силы, но Дедко перехватил руку, прошипел еле слышно:
— Нож, нет. Ты — Бурый…
А ведь верно. Он же не только Госпожи, но и самого Скотьего бога свойственник.
И сразу ушла тревога. У Морены сила главная там, за Кромкой. А Волох, он оба-два мира под собой держит. Ни одно теля без его силы в явном не родится. Да что теля, зернышко не взойдет.
— Сейчас, — шепнул Дедко.
Угадал.
Бурый думал: незваны дверь вышибут. Ошибся. Петли срубили. Много ли ремням надо: два раза топором махнуть. После — удар плечом и дверь упала с грохотом, вывернув засов.
И сразу светло стало. Факел. Тоже понятно. Это ведуны во тьме видят, люди — нет.
Факел сзади, а перед огнем — колдун. Вкруг колдуна заложные вьются, кричат от памятной муки, алчут терзать. За колдуном — люди. Трое. Вои все. С копьями двое, третий тот, что с огнем.
Заложные почуяли силу, потянулись к Бурому.
Дедко — заслонил. Частью — сам, частью — Морда. Навья завизжала неслышно.
Не были б заложные безумны, тут бы и рассеялись. А так — наоборот. Потянулись, полезли к Дедке. Колдун их будто бы с поводка спустил, а на деле не спустил, а только ослабил.
А еще в Дедку копье полетело. С пяти шагов. Редкий воин от такого уклонится. Дедко не воин, и старый он. Зато — ведун. А значит знал, когда и куда ударит. Второе копье — тож ему предназначалось. Бурого вороги в счет не ставили. Молодой, в руках ничего. С ним — позже можно.
А вот зря они так.
Второй вой еще и пальцев не разжал, сулицу бросаючи, а Бурый уже пробудился. И стал, кем есть. Бурым. Разросся, растопырился, заполонив келью. Руки-лапы в размах. В две сажени.
Вои не увидели. Куда им. А вот колдун — да. Этот уразумел. И смутился, одернул заложных к себе. Подумал, видать, станет Бурый его первым драть.
А Бурый не стал.
На свою беду вой, что первое копье метнул, шаг вперед сделал. И секирку с пояса выдернул. И тем невольно Дедку от второго воя заслонил, остановил бросок.
Хороша секирка. Так и сияет. Постарался кто-то, зачаровал. Не этот колдун. Другой. От светлых небес чары. Против нежити и нечисти. Ах как хороши чары! Даже безумных заложных пробрало, а у Морды вмиг глаза потухли: спряталась.
А вот Бурому — нипочем. Он не нежить и не нечисть. Он — Бурый. На нем обереги Волоховы, саморучно зачарованные. Только само железо и опасно. Да и лишь телу. А тела видимого у Бурого — чуть. А вот невидимое…
Отпугнул вой заложных безумных и открылся. И Бурый не попустил. Вошла в грудь воя не зримая простым глазом мохнатая лапа с когтищами в вершок длиной. Сжала душу под сердцем.
Задохнулся вой от нестерпимой боли.
А Бурый тут же все про него узнал. Кто, откуда, как звать, кому служит и сколь ему колдун посулил за пособить.
Допрежь с Бурым такого не было. Пользы, однако, от сего ведовства — никакого. А вот от силы Бурого, что в воя вошла, толк вышел.
От смертной боли потерял себя вой, оглох, ослеп, стал готов на все, ради избавления.
Бурый лишь чуть подтолкнул и прилетела секира зачарованная в грудь того, что с факелом. Нежданный удар — самый страшный. Сила от лютой боли у воя тоже лютая обрелась. Прорубила секира и бронь, и грудь, застряла в хребте.
Факел упал.
А тот, второй с копьем, не думая, не в Дедку железко нацелил, а в схваченного Бурым соратника. Может, решил: второй удар его будет. Или что тот предал.
А может вовсе не думал, так ударил в опасность по твердой выучке воинской.
Вошло железо сулицы первому вою в грудь. Простое железо. Не заговоренное. И пошла сила Бурого из пробитой груди по ясеневому древку сулицы, как вода по ручью. А следом и лапа медвежья потянулась, прихватила изнутри десницу, сжимавшую древко. И не стало у воя десницы. Стала она — Бурого.
Страх. И ненависть. Страх — от Бурого, что воя изнутри держит. Ненависть заложные точат обильно и смрадно.
Даже и принуждать не было нужды. Сам понял вой, кто его судьбу порушил. Понял и сразу ударил. Попросту, кулаком. Но кулак у воя крепкий. Колдун рухнул, не охнув. И жезл уронил, к которому заложных привязал.
Бурый вновь не упустил случая: топнул ногой. Треснул жезл, треснули знаки, ослабли чары. Заложные прочь кинулись…
Не ушли. Навья Дедкина проворней оказалась. Даже Дедки проворней. Дедко бы не позволил, но Морда опередила: пожрала заложных. И к колдуну метнулась. Но тут уж ведун не сплоховал: перехватил, скрутил-придавил силой. Навья не сразу сдалась. Окрепла от заложных, возомнила лишку. Ну да укорот не замедлил. С Дедкой не забалуешь.